3
0Рано или поздно.
— Нет!
— Да. Что тебе нужно? Скажи? Все будет.
Ах ты… Падишах восточный!
— Разведись с женой.
Шах и мат.
— Ты же знаешь, что не разведусь, — абсолютно спокойно отвечает он.
И я задираю подбородок, стараясь не замечать, насколько он близко. Чересчур.
И злится. Я поставила невыполнимое условие. Но я имею право на него.
— Тогда уходи, — я, так же, как он, веду подбородком в сторону двери, но он только усмехается. И оказывается еще ближе.
— Ты же знаешь, что не уйду… — голос ниже, по сердцу царапает… Больно, черт!
— Ты же знаешь, что ничего не получишь… — смотрю, не могу оторваться. Темный, тяжелый, горячий. Не устоять мне. И эти слова — всего лишь последняя неудачная попытка удержаться.
Это понимаю я. И он тоже понимает.
А потому усмехается и шепчет, уже в губы мне:
— Получу…
А в следующее мгновение меня сносит бешеным, безумным, таким ожидаемым, таким правильным ураганом!
Я не сопротивляюсь, разом утратив все силы, моральные и физические, только руки бессильно скользят по широченным плечам, сжимают темный плащ с инквизиторскими знаками.
Адиль наклоняется, обволакивает собой, плащом, руками…
Сама тьма целует меня!
Сама тьма сжигает в порочном, безумном пламени!
И я горю.
С наслаждением и освобождением.
С ним я перестаю контролировать все вокруг, и себя тоже.
Это пугает, это заставляет бежать в ужасе, потому что нельзя так жить, полностью отдав контроль над собой другому!
Но это так сладко, боже мой! Это так мучительно приятно!
И я так по этому скучала!
И теперь не могу остановить его, не могу противостоять!
Адиль рычит сдавленно, стаскивая с меня полупрозрачный гипюровый топ, задирая пышную юбочку, проводя грубыми пальцами по голой коже бедер:
— Что это? Что? Бесстыдница… В таком виде… В этот ятаскай… Убью…
Я не понимаю и половины слов, которые он хрипит, целуя мои скулы, шею, грудь в разодранном топе, действуя безжалостно и жестоко.
В голове вспышки фейреверков от каждого прикосновения, и в этот раз даже острее, чем в первый, когда я была так же безумна, обескуражена в первую очередь своей реакцией на него!
Сейчас все на грани, потому что я уже знаю, каким он может быть, как он может унести из этого мира в потусторонний, где нет ничего и никого, кроме него, моего инквизитора. И его костра, на котором я буду с радостью и болью гореть.
Под спиной обжигает гладкостью и прохладой кожаный диван, Адиль нависает, плащ его закрывает нас коконом от всего, даже от этого маленького пространства вип-комнаты. Дарит уединение и мрак.
— Сахир… Моя фатати… — голос его в этот раз мучительным бальзамом — внутривенно, огнем по коже, — скучал… С ума сходил… Не отпущу больше…
Я не отвечаю, не хочу понимать его, не хочу слушать.
И не могу не слушать.
Никто и никогда не говорил мне такого. Так горячо.
