Дни нашей жизни

– Хорошая идея, – заметил Слава. – Можешь попробовать продвинуть.

Я растерялся от того, что никто не стал со мной спорить. А мне хотелось спора. Или такого конфликтного разговора, в котором я поставил бы точку. И я ее поставил:

– Не приживется. Им придется столкнуться с тем, что большинство из них не гении, не ученые и не деятели искусства. А обычные скучные серые люди. И кроме показа разукрашенных в радужные цвета задниц им больше нечего поведать миру.

На этой ноте я хотел с гордым видом уйти, но тормознул сам себя: опять я будто бы их обижаю. Я вроде бы и хотел обидеть, но почему-то совестно стало. И как-то нечестно по отношению к ним. Поэтому я все-таки сказал, посмотрев на Льва:

– Я горжусь тобой, потому что ты спасаешь жизни людей. А тобой, – я перевел взгляд на Славу, – потому что ты очень талантливый художник. И вами обоими, потому что, учитывая очень плохие обстоятельства и большие риски, вы все равно взяли на себя смелость воспитать меня и… теперь еще Ваню. И если вам когда-нибудь захочется принять участие в чем-то таком, лучше об этом расскажите. Но не раздевайтесь.

Собираясь выйти на улицу, я услышал за своей спиной ехидный вопрос Славы, обращенный ко Льву:

– Гордишься тем, что воспитал такого невероятного зануду?

– Ключевое слово – «невероятного». Так что горжусь.

It’s OK"

"В сентябре я снова начал ходить в школу, как и все «нормальные люди». Без ужаса я думать об этом не мог, поэтому заранее занялся собственной терапией (и дрессировкой). За лето я успел прочитать несколько учебников по клинической психологии в поисках лучшего выхода из своего невроза и остановился на когнитивно-поведенческой терапии. Частью этой терапии стало приобретение флажка на стену с надписью «It’s OK» – именно эту фразу я пытался сделать своей жизненной философией. Она – первое, что я видел, когда утром открывал глаза. Когда запирался в комнате и плакал. И там же – когда меня трясло от агрессии, от тревоги, от желания навредить себе или покончить с собой прямо сейчас. Тогда я упирался в нее взглядом и вспоминал: это нормально. Все, что я испытываю, – нормально. Все, что со мной происходит, – нормально. Это жизнь.

Я постоянно начал носить с собой в чехле телефона клетчатый листок с корявыми печатными буквами: «Это нормально». Доставал его каждый раз, когда мне становилось плохо вне дома. Мне не становилось легче, но принять происходящее оказывалось проще. Так я научил себя выбираться в город хотя бы иногда, хотя бы когда это действительно нужно, научился заново доходить до школы, научился сидеть на уроках в относительном спокойствии. Я чувствовал, что на самом деле нацепил на себя какую-то маску «нормальности», что я лишь делаю всё как «нормальный», а на самом деле в корне ничего не поменялось. Мне все еще было плохо.