1
0
Ампутация затягивается, а наркоза нет.
— Поехали, — тянет меня Димка за руку, но я упираюсь, вырывая руку из его хватки.
— Ты поедешь один. Без меня.
Обернувшийся Демон пугает выражением лица. Гримаса боли искажает его.
— Инга… — сглатывая начинает он.
— Не надо, Дим. Я не передумаю. Все кончено. Точка.
Вижу, как он борется с собой, и маленькая девочка внутри меня плачет и просит, чтобы он уговорил меня, убедил, что-то наврал…
— Побудь со мной сегодня, — сипит он.
Просит. Через себя переступает. Горелов не умеет просить. Это, наверное, первый раз за все время, что я его знаю.
— Зачем цепляться за прошлое, Дим? Ты хочешь продлить агонию? На обоим плохо…
— Без тебя хуже. Просто останься со мной сегодня.
Сжав побелевшие губы, Димка протягивает мне руку ладонью вверх.
Он предлагает мне решиться и добровольно расковырять рану.
— Это ничего не изменит, — повторяю я, глядя в сумасшедшие черные глаза.
Он не отводит взгляда, в котором бушуют страшные эмоции. Я вижу их все. Будто его душа обнажена.
Последний раз. На прощанье.
Я вкладываю свою ледяную ладонь в его горячую.
Чтобы возродиться, надо умереть.
Сегодня я сожгу свои чувства дотла.
Глава 47
Демон
В густых сумерках мы заезжаем в ворота моего дома, смотрящего на нас слепыми провалами темных окон. Меня никто не ждет.
Инга прячет глаза. Она, наверное, думает, что я жалок.
Плевать, если нужно давить на жалость, буду давить. В конце концов, зря что ли меня Кравцова звала идеальным манипулятором. Нужно использовать все возможности.
По ее лицу вижу, что она вспоминает что-то неприятное.
И догадываюсь, что именно.
Поэтому веду ее сразу на кухню, не зажигая свет ни в гостиной, ни в холле.
Ставлю чайник, моя девочка замерзла. С самой верхней полки достаю пачку черного цейлонского, оставшегося еще от счастливых времен. В этом доме чай пила только Инга.
Почему-то мне страшно включать верхнее освещение, будто оно может что-то разрушить. Словно оно проявит на свет что-то такое, из-за чего Инга сбежит, она и так выбрала не свое привычное место в кресле, а стул, ближайший к выходу. В последнее время я узнал, каково это — бояться. И сейчас я боюсь.
И я вожусь с заварочником при свете тусклой лампочки на вытяжке над плитой. Я и чай-то сам завариваю тоже впервые за много лет. Сколько, блядь, ложек?
По нервам ударяет рингтон телефона Инги, взорвавший тишину.
Хочется закричать, чтоб нам не мешали.
Воловецкая смотрит в мобильник и, нахмурившись, поворачивает его экраном вниз, не собираясь отвечать. Я закипаю вместе с водой в чайнике, и одновременно со щелчком у меня вырывается:
— Это он, да?
А самого корчит, как грешника на сковородке.
