Музейный артефакт

Я так не думаю, но согласись – основания для таких мыслей есть…

Кфир прижимал руки к груди и клялся, что не имеет никакого отношения к неудачам Ави, но в конце разговора Бенцион многозначительно сказал:

– Сто самых сложных слов может перевесить одно простое дело…

Вернувшись домой, Кфир заперся у себя в кабинете и долго думал, какой потаенный смысл имеет разговор о столь разных вещах, как пришитая рука Клодия, убийство Антония и неудачи в медицинской деятельности Ави.

И хотя ему не хотелось, он тронул перстень и не слушающимся языком произнес:

– Сделай так, хозяин, чтобы страждущие шли не к Мар-Самуилу, а к молодому Ави!

Металл сразу нагрелся, черный камень вспыхнул огнем, а лев коротко рыкнул. Значит, его пожелание должно исполниться.

* * *Заварил всю кашу Боаз. Может быть, конечно, кашеваром был не он, а он просто первым озвучил то недовольство, которое глухо бродило среди пациентов, их родственников, друзей и знакомых, соседей, выплескивалось на базары, на улицы и площади Ершалаима, просачивалось в синагоги и доходило до ушей городских властей. Но началось все действительно с Боаза.

Он пришел, когда прием был в разгаре, растолкал очередь и с порога кабинета начал кричать:

– У меня опять болит зуб! Из белого и здорового он снова стал черным и больным! А ведь я заплатил тебе два ассария и потом еще принес курицу!

– Но ведь это было много лет назад, – попытался оправдаться Мар-Самуил.

– Если бы ты сам врачевал, он бы оставался белым и здоровым! А ты поручил дело неопытному ученику! И вот, посмотри!

Запустив палец в рот, он оттянул щеку, а пальцем второй руки тыкал в черный корень.

Скандал разгорался. К его концу очередь страждущих растаяла, а тайное недовольство прорвалось наружу и стало явным. Теперь люди собирались на улицах – сначала маленькой группкой, которая быстро разрасталась, и каждый высказывал свои обиды и предъявлял претензии к лекарю, чьими услугами все пользовались много лет.