2
0Правда, первое время центуриона будет смущать выжженная порохом татуировка на кисти – кораблик под надутыми ветром парусами, но в конце концов он к ней привыкнет и даже сумеет убедительно объяснить окружающим, с какой целью ее нанес.
Закончив операцию и обведя шов магическим перстнем, Кфир в сопровождении Ави вышел из лаборатории, поручив заботу о Клодии двум своим слугам. Еще двое должны были использовать то полезное, что имелось в теле бывшего разбойника, и уничтожить все остальное. У слуг уже был необходимый опыт, к тому же наложенное заклятье препятствовало им рассказывать кому бы то ни было о тех делах, свидетелями которых они становились, что позволило сохранить им языки, и они очень радовались этому обстоятельству, любили своего господина и были ему преданы.
А ассистент Ави был не только преданным учеником, но и родственником – двоюродным братом Эсфири, поэтому Кфир ему доверял и откровенно передавал свои знания. Почти откровенно. Например, юноша не понял, зачем он только что обвел рукой операционный шов – о магической роли перстня ему вообще ничего не было известно. Но о вскрытии трупов он, конечно, знал.
"Они неторопливо двинулись по чистой аллее между стройных кипарисов и пушистых елей. Такие неторопливые прогулки после занятий в лаборатории и перед обедом уже вошли в привычку. Именно здесь учитель и ученик откровенно беседовали на любые темы. Именно здесь Кфир учил Ави уму-разуму, разъяснял тонкости проведенных опытов и раскрывал невидимые взгляду хитрости врачевания. Сейчас они шли молча, и лекарь чувствовал, что ученика что-то гнетет.
– Чем ты взволнован, Ави? – наконец, нарушил он молчание.
– Я слышал нехорошие слухи о тебе, Учитель, – робко произнес молодой человек.
Кфир вздохнул. Он знал, что рано или поздно придется открыть ученику глаза на некоторые вещи.
– Не обращай внимания на сплетни, – сказал он, а Ави внимательно ловил каждое слово. – Люди глупы и неблагодарны, к тому же двуличны. За спиной они меня осуждают, но как только сами заболевают, то бегут ко мне…
На Кфире был хитон из тончайшего египетского льна и невесомые сандалии. За прошедшие годы он заметно поправился, приобрел сановную вальяжность и менторский тон, как признанный лектор, привыкший к тому, что его всегда внимательно слушают.
– Вскрывать трупы умерших, конечно, большой грех, – продолжал он.
Они шли по усыпанным красным песком дорожкам среди цветущих роз, олеандров и магнолий. Сад продувался горным ветерком и потому почти всегда сохранял прохладу. В ветвях деревьев мелодично чирикали птицы.
– Но все зависит от целей. Черное колдовство и наговоры – это одно, а светлое дело врачевания – совсем другое! Мы режем баранов и хорошо знаем, как они устроены внутри.
