0
0Она так долго сдерживала их, пока я рассказывал ей об этом воспоминании, но теперь, похоже, она достигла уровня насыщения и больше не может сдерживаться.
— Вот в чем дело, belle — красавица. — мой голос падает. — С тех пор как ты вошла в мою жизнь, я больше не нуждаюсь в людях. Просто я нуждаюсь в тебе.
Я говорю как сентиментальный ублюдок, но мне все равно. Я не позволю ей уйти. Возможно, все началось неправильно, но она выросла и стала самым красивым созданием, которое я когда-либо видел.
— Как ты можешь заставлять меня плакать, когда я не могу плакать по себе?
Еще больше слез заливает ее щеки, но она не пытается вытереть их, будто это каким-то образом освобождает.
— Мы так похожи. — она шмыгает носом. — Это пугает.
Я неуверенно улыбаюсь.
— Значит ли это, что ты передумала?
— Нет, Ронан. Это значит, что мне нужно держаться от тебя подальше, чтобы не уничтожить нас обоих.
Глава 29
Тил
Люди говорят, что настоящее сумасшествие незаметно.
Оно просачивается под поверхность и пожирает тебя кусок за кровавым куском. Оно подкрадывается к тебе, как вампир к крови или хищник к добыче.
Но я знаю. Я чувствую это.
Я бы не назвала это сумасшествием, но это что-то ненормальное.
Это то, что мешает мне смеяться из вежливости, когда это делают все остальные. Они признают общественные нормы, а я нет. Даже Нокс признаёт. Ему гораздо лучше удается сливаться с толпой, чем мне, и, вероятно, именно поэтому терапевту нравилось работать с ним, а не со мной.
Я слышала, как она сказала Агнусу, что я колодец. Она сказала, что нужно много копать, и я не позволяю ей этого делать.
Я аномалия даже среди людей, которые относятся к сумасшедшим, и я всегда этим гордилась.
Я смотрела в зеркало, и мне нравилось мое хмурое лицо. Люди по-разному реагируют на травму. Есть те, кто полагается на ближайшую семью и друзей. Есть те, кто сражается, чтобы снова улыбнуться. И есть те, кто замыкается в себе и в конце концов выходит из-под контроля.
Затем есть я.
Я никогда не выходила из-под контроля; я не пила, не принимала наркотики и даже не пробовала травку или сигареты. Я всегда была хорошей девочкой, но с худшим выражением лица.
Я не позволяла себе улыбаться, и в конце концов, я не знала, как улыбаться. Какое право я имела смеяться, когда я никогда не примирялась с самой собой?
Какое я имею право существовать так, будто ничего не случилось?
Там есть девочка, которую я оставила, маленький ребенок не старше семи, которая звала на помощь, а я ее не слышали — вернее, не могли. Эта девочка, семилетняя я, хочет возмездия.
Нет — она требует этого. И я должна отдать это ей, даже если придется принести жертву.
Я иду по коридору в папин кабинет, решимость бурлит в венах.
Когда Ронан признался мне в своей травме несколько дней назад, я не могла нормально дышать.
