1
0– Так и не дождавшись почетного гостя, я вручаю Ане микрофон.
- Куда ты?
- Пойду, встречу. Вдруг Конверт заблудился и слоняется сейчас где-нибудь по коридорам.
- Хорошо. Ты это... Катя, в приемную лучше не заглядывай. – Помощница стыдливо опускает глаза в пол.
Это даже смешно. Похоже, все знают, что мой пятидесятилетний муж прямо сейчас трахает в приемной очередную молодую ассистентку, мою сверстницу. И сочувствуют.
- Не буду заглядывать, – успокаиваю ее. – Только найду нам спонсора и закончу представление.
Уверенная, что так и будет, я забираю конверт и сбегаю со сцены. Не оборачиваясь, ныряю за занавес.
Маршрут привычный настолько, что могу пройти его с закрытыми глазами.
Вначале поворот налево.
Потом спуск на первый этаж.
Затем десять шагов прямо и...
Дальше должен быть поворот направо, но я со всей скорости врезаюсь в каменную мужскую грудь и замираю.
- Извините... – Смотрю на ботинки. Дорогие. Из тонкой кожи. Размер, наверное, сорок пятый.
- Ничего.
От низкого хрипловатого голоса по телу бежит холодок.
- Вы...
Хочу сказать «на презентацию», но мой взгляд поднимается выше – скользит по дорогому костюму, белоснежному воротнику рубашки, по квадратному подбородку с небольшой эротичной ямочкой.
Слова застревают в горле.
- Герман? – Сердце падает в пятки.
Я отшатываюсь к стене как от призрака.
- Вы ошиблись. – Зеленые глаза прошивают меня насквозь.
- Это ты?
Мне, наверное, нужно к врачам. К психиатру и к окулисту. Мужчина лишь отдаленно похож на Германа Боровского. Такой же мощный, высокий, красивый. Такой же породистый – с волевым профилем, четко очерченными губами и морщинками в уголках глаз.
Он подобие, но не Герман.
- Я.
На ней имя, фамилия и цифры.
- Глеб Аристархов, - читаю я вслух.
Ничего общего...
Однако глупая штука за ребрами упрямо утверждает, что это ложь.
Глава 2
Глава 2
Катя
Всю презентацию я не свожу взгляда с нашего нового спонсора. Пытаюсь найти хоть какую-нибудь зацепку, объясняющую мою безумную веру в то, что это Герман."
"Я подмечаю то, как он хмурится – сдержанно, будто ничто не способно его удивить.
Ловлю редкие улыбки. В своей радости он тоже скуп – улыбается лишь губами, а глаза при этом остаются холодными.
Слушаю голос – с бархатной хрипотцой, словно простуженный.
Пристально слежу за жестами.
Мой Герман был экономным и в чувствах, и в движениях. Он был равнодушен к рукопожатиям. Никогда никого не обнимал. Наш единственный поцелуй больше напоминал прикосновение к иконе – такой же целомудренный и короткий.
Германа невозможно было прочесть, а все эмоции держались под железным замком.
Не мужчина, а тайник.
К сожалению, Аристархов другой даже в этом.
