«Волос ангела»

Зато выдвинулись новые, преданные делу работники — Данильченко, Беляев, Тыльнер, Байков…

Вместе с ВЧК были проведены крупные операции в районах Верхней и Нижней Масловки, уничтожена бандитская группа Водопроводчика в Марьиной роще, ликвидирована шайка, занимавшаяся контрабандной торговлей наркотиками…

— Да-а… Мучица-то по нонешним голодным и холодным временам, конечно, не такая, как довоенная. Вот раньше была, к примеру, «вторая голубая» — просто царская, белая-белая, хлеб из нее пышный, каравай силу имел, дух хлебный шел по всей пекарне такой, что слюни сами текли, а отмахнешь ножом кусок от свежеиспеченного хлеба — теплого, прямо из печи вынутого — так он просто-таки сам в рот просился.

А теперь разве это мука? Одно наказание: пока промесишь как следует, семь потов сойдет, руки аж болят, а тесто все одно получается серое, как камень-булыга, и такое же тяжелое: нет в нем воздушной легкости, не тянется оно вверх, а оседает на столе, словно сырая глина. Но и такая мука сейчас благо — голодно народу.

Старый пекарь Григорий бережно начал ссыпать муку из куля в ларь.

Сегодня он вместе с Власом — таким же старым пекарем, много лет проработавшим в пекарнях самого Филиппова, — должен поставить с ночи квашню, растопить печи, ожидая, пока придут под утро товарищи, помогут замесить, разделать тесто, посадить хлеба в печи, потому что городу есть надо, и уже рано утром выстроятся у хлебных лавок и булочных бесконечно длинные очереди — голодно в Москве восемнадцатого года, ой как голодно! Свежевыпеченный хлеб выйдет из печей не то черный, не то серый, ноздреватый, клейкий, отдающий отрубями, но этот хлеб — спасение голодным рабочим, красноармейцам, всем москвичам. Мала хлебная пайка, бережно отвешенная на весах, но цена ей велика — жизнь!

В пекарне было полутемно. По стенам плясали причудливые тени от света огня в растопленных печах, раскрывших свои широкие устья. Влас, присев на корточки, щипал впрок лучину для растопки; его бородатое, морщинистое лицо было с одной стороны освещено огнем печи, а другая половина лица, оказавшаяся в тени, виделась почти черной, как у негра. Негромко мурлыча себе под нос, он сноровисто постукивал по тонкому поленцу старым австрийским тесаком, горкой ложилась лучина, выделяясь на фоне темного пола ярким белым пятном.

Дрова сейчас тоже дороги, как хлеб.

Между собой пекари не говорили — привыкли делать свое дело молча, да и о чем им было говорить: все уже переговорено за много лет совместной работы, в долгие ночи и вечера, когда еще парнями вместе жили в Хамовниках, снимая угол за занавеской у одной хозяйки, — с тех пор и понимали друг друга с полувзгляда, с полуслова.