4
0– Да, кляча твоя несусветная, я именно это самое и есть.
– С чем и поздравляю тебя, а заодно и отечество. Когда, кстати, ты сделал миру такой подарок?
– В самый канун Октавианской ночи. Тогдашний клирик предлагал назвать меня Октавием, но дед настоял на Валентине. Это то немногое, за что я ему благодарен. Лестница в хорошем состоянии, твоей матери будет нетрудно спуститься.
– Угу, – кивнул Арно и внезапно брякнул: – Только первым пойду я.
– Нет. Гирке принадлежит мне, я отвечаю за все, в том числе и за лестницу.
– А за мать, когда при ней нет ни Рокэ, ни Ли, отвечаю я.
– Хорошо, но в чем дело? Ты чувствуешь опасность?
– Сам не пойму… – Проще всего свалить на рухнувшего в колодец клирика, но это бы шло от ума, а тут Леворукий знает что! – Только пройти этой кошачьей лестницей я должен раньше матери.
– Молодец, – Арно положил руку на очищенные от снега перила, они казались надежными, как и ступени. Впереди сторожили полдень будто нарисованные ивы и призывно золотилась колокольня, а если зовут – надо идти. Арно нахлобучил поглубже шапку и сорвался с места не хуже призового мориска.
Виконт несся, прыгая через две ступеньки, не оглядываясь даже на Валентина, а лестница росла, уводя к зачарованному берегу, к белым дремотным лилиям. Что-то плескалось, что-то пело; расправляли неподрезанные крылья белые птицы, слишком большие для лебедей, а тростники раздвигала узкая тропка. По ней можно выйти к воде, к сердцу озера и сердцу песни, там рождается жемчуг и помнится вечное, а чужое, отжившее, ненужное, сносит к морю, и вода становится соленой. Соль – это слезы, а слезы – это память, но она же и жизнь, и песня.
– Арно, я понимаю, пейзаж красив, но нам сейчас предстоит извиняться.
– Перед вечностью или перед песней?
– Перед твоей матерью. Оглянись.
– Это еще зачем… Валентин?! – Он-то откуда взялся, да еще и куртку расстегнул. – Меня ничем не приложило?
– Не могу сказать, у меня в это время было что-то вроде видения.
– У меня тоже. Я угодил в лето, а ты?
– Вот ведь… Застегнись, холодно ж!
– Я, видимо, пытался добраться до эсперы. Ты все же оглянись.
– Ты что-то вспомнил? – Матери с Раньером оставалось еще ступенек сорок, а рядом хмурился Валентин.
– Сам не пойму, но, скорее, вспомнил… Как Ли вел мать к нашему озеру, а отец смотрел на них и смеялся. Будто накатило что-то, наверное, дело в лестнице и Раньере, то есть в его мундире. Ли ведь был одним из самых лихих «фульгатских» командиров.
– Я тоже думал о твоем брате. Странно, как быстро в столице забыли о его торском прошлом, а ведь убивать он не прекращал.
– О Дурзье. Валентин, как хочешь, но прикончить эту дрянь надо.
