Цианид

Вернуться в родительский дом, забиться в спальню, которая когда-то была моей, и не выходить оттуда до самой весны. Похоронить себя под старым одеялом, пронести в комнату бутылку виски и пить его прямо из горлышка. Курить прямо в комнате у окна, наплевав на мнение родителей. Уволиться, носить свои бесформенные юношеские свитера, которые мать зачем-то до сих пор хранит дома. Посадить в саду цветы, много цветов, смотреть, как их ростки тянутся к солнцу, и завидовать упорству сильных. Не все ростки выживают. Некоторые так и не выходят из-под земли…

Я оглянулась и увидела Митчелла, который тоже набросил куртку и вышел на балкон: сна ни в одном глазу, собранный и бодрый, будто встал еще до рассвета. У него было две чашки кофе, одну из которых он протянул мне.

– Привет, – шепнул он, целуя меня в висок. – Как ты?

– Ужасно, – ответила я, отворачиваясь.

Он словно не услышал меня, обнял и спросил:

Сигарета почти выпала из моих пальцев. Я глянула на Митчелла, беспомощно утопая в его глазах – голубых, как небо после дождя. Он, казалось, вообще не помнил, что произошло ночью. Будто я не сбежала от него снова, как сумасшедшая, бросив его наедине со своими ожиданиями и эрекцией.

– Что? – спросил он, ловя мой взгляд.

– Я не думала, что после вчерашнего ты вообще… захочешь говорить со мной.

– А что было вчера? – спросил он, обхватив пальцами мое запястье и поднеся мою руку к своему лицу вместе с сигаретой.

– Много чего, – пробормотала я. – И такого, за что мне стыдно.

Митчелл выдохнул в сторону дым, погладил меня по щеке и сказал:

– Несса, с тобой долго обращались так, как мужчина не должен обращаться с женщиной. Новые отношения для тебя – минное поле, по которому страшно ходить. У тебя снова случилась паническая атака, ты проплакала всю ночь, наверно снова во всем обвиняя себя, хотя ни в чем ты не виновата. А теперь скажи, за что именно тебе стыдно?

Вопрос был явно риторическим. Он поставил свою чашку кофе на подоконник, обнял меня и закончил:

– Ты надеялась, что все будет легко, но, как оказалось, психические травмы – это не то, что можно просто замести под коврик или отправить в слив. Будет сложно. Это не последняя ночь, когда мы будем засыпать по отдельности. Они еще повторятся – эти ночи, когда ты будешь тихо плакать, а мне будет хотеться просунуть тебе под дверь свое сердце, лишь бы ты видела, что оно по-прежнему твое… Несса… Мы обязательно разгребем это стекло. Даже голыми руками.

Я даже «спасибо» не смогла сказать. Просто стояла в его объятиях, качая в себе свою боль, боясь расплескать ее. Еще не ясно было, что со всей это болью делать и как жить дальше, однако Митчелл снова дал мне понять, что не откажется от меня после очередного провала.