Цианид

Митчелл отложил ноутбук и притянул меня к себе, растирая руками мои плечи.

– Наверно, багаж, доставшийся нам от предков, и правда не самый лучший, но я верю, что адекватных людей по-прежнему больше. И они на своих плечах вытащат из пропасти этот мир.

– Таких людей, как ты, – прошептала я. – Разгребающих пепел и стекло.

– Нет, таких, как ты, – улыбнулся он. – Решительно пишущих статьи на сложные темы.

– Может, я слишком остро все воспринимаю? – спросила я. – Иногда я думаю, вот было бы хорошо смотреть на мир, как все. Не чувствовать этой раздирающей несправедливости на каждом шагу, не видеть, как почва разъезжается под ногами, и не мечтать все исправить.

– Нет, – сказал Митчелл, откинул волосы мне за спину и поцеловал в лоб. – Будь такой, какая ты есть. Кому-то нужно чувствовать боль и несправедливость острее других, чтобы ощутить ее раньше и предостеречь. Ты рождена, чтобы быть на линии фронта – на самой передовой. И твои чувства – это твое оружие.

– Не знаю… Это больно и страшно – быть на линии фронта.

– Ничего, ты не одна, я рядом, – сказал он.

В ту ночь я снова пришла к нему поздно и в одной ночной рубашке на голое тело. Я не стала пить таблетки, решила, что справлюсь без них, хотя ноги подкашивались от волнения.

Митчелл следил за мной взглядом, когда я вошла в комнату, и этот взгляд был почти физически ощутим: он был горячим, как расплавленный воск, – на грани того, что можно вынести.

– Не шевелись, – попросила я, робея. – И закрой глаза. Можно мне просто побыть рядом с тобой?

Он подчинился: вытянулся на диване и закрыл глаза. Я погасила свет, сняла с себя ночную рубашку и легла рядом. Положила руку на его грудь, касаясь его так осторожно, будто могла сделать больно. Мне нравилось, как его кожа покрывалась мурашками под моими пальцами и как учащалось его дыхание. Нравилась его безоружность и мысль, что он никогда не сделает мне больно.

Я склонилась над ним и принялась ставить поцелуи на его шее, груди и животе. Тревоги и волнения не было. Митчелл не шевелился, дав мне полную свободу действий. Так, наверно, отдавали себя жрицам храмов юные воины перед боем: целиком и полностью, помня, что завтра война, а может и смерть. Его грудь вздымалась, будто под ней бушевал невидимый океан.

– Можно? – спросила я, расстегивая молнию на его джинсах.

Митчелл открыл глаза и посмотрел на меня затуманенными, голодными глазами и ответил:

– Если это то, чего хочется тебе.

О, это было именно то, чего хотелось мне. У меня руки тряслись от нетерпения, когда я закончила с молнией и приспустила его белье. Мои пальцы принялись ласкать его, мои губы заскользили по его плоти. Мы лежали в простынях, пахнущих свежим хлопком. Его рука касалась моей щеки, снова и снова, будто он хотел удостовериться, что все это ему не снится.