За обеденным столом я оказалась рядом с Эдвардом и начала задумываться, не сажают ли нас вместе специально, так как подобное случалось не первый раз.
— Я с огромным нетерпением жду вашего дня рождения, — сказал он. — Восемнадцать лет, знаменательная дата, не так ли? Считается, что это — весьма важный жизненный рубеж!
— Когда расстаешься с детством!
Серьезно взглянув на меня, он кивнул. Мне стало не по себе. Интересно, к чему он клонил? Неужели он действительно подумывал о браке? Я надеялась, что это не так. Мне всегда хотелось поскорей стать взрослой, но, взрослея, человек вынужден принимать определенные решения.
Мне пока еще не хотелось замуж. Конечно, мне нравился Эдвард Баррингтон, но, кроме него, мне нравились и некоторые другие молодые люди, жившие по соседству. О да, я желала стать взрослой, но совсем не хотелось прямо из детства «прыгнуть» в замужество. Я не возражала бы некоторое время побыть объектом внимания разных мужчин. И не желала ограничивать себя вниманием одного-единственного, что, как я полагала, было бы моим уделом, выйди я замуж.
В этот вечер чувствовалась легкая печаль: времена менялись, ничто не оставалось неизменным.
Я взглянула через стол на своего отца и вдруг с горечью осознала, что он уже старик. Великий Дикон — старик! У меня с ним всю жизнь складывались весьма своеобразные отношения. С самого раннего детства мне нравилось, что только я и моя мать были способны несколько смягчить его. Я вспомнила, как Амарилис говорила: «Попроси своего отца. Он согласится… если ты попросишь его». А мисс Ренни вторила: «Мисс Джессика знает, как ей обращаться со свои отцом». Это было особенно удивительно, так как мне не пришлось ничего узнавать: мне нужно было просто существовать на свете! Я нежно любила отца.
Несмотря на все его грехи — а я предполагала, что в молодости он был грешен, — я любила его больше всех на свете, за исключением, возможно, своей матери, которую любила не меньше. Но теперь они оба старели и могли умереть. У отца был свежий цвет лица, он производил впечатление здорового человека, но с болью в сердце я осознавала, что ему уже далеко за шестьдесят, и эта мысль пугала меня. А матери было за пятьдесят. Конечно, она все еще была красавицей: ее красота была такова, что не вянет с годами, а дается на всю жизнь.
Но в ее волосах уже поблескивала седина, хотя они еще оставались пышными, а глаза, хотя и были уже в морщинках, сохраняли тот же ярко-синий цвет. Но мои родители становились стариками, и Эдвард Баррингтон своими намеками — если только это были намеки — напомнил мне об этом.
— Вы, кажется, опечалены? — спросил Эдвард. Я улыбнулась ему.
— Печальна? Нет, вовсе нет.
Я оживленно заговорила с ним, пытаясь отогнать неприятные мысли.
2
0
