Себя преодолеть

Сейчас надо ехать и выступать, а у тебя несносно болит шея. И ты не тренировался все эти десять дней. И потому не уверен в себе. Здесь же предстоит не росто выступить, а выступить здорово. Ведь вчера ты смотрел телевизионную программу, и диктор Обещал редкое зрелище — «русского монстра». Он так и сказал, негодяй. И все газеты гадают, каков будет мой новый мировой рекорд».

В вестибюле меня встречают Сергей, тренер и Гуляев.

— Мы решили идти пешком, — сказал тренер. — Четыре остановки метро — и зал, — подтвердил Гуляев. — А на машине будем стоять под каждым светофором.

Сергей несет чемодан. Там наши трико, ботинки, бинты.

Гуляев — бывший белогвардейский офицер, эмигрант. Он сгорбился и поседел от нелегкой судьбы. Вышагивает осторожным стариковским шажком. Я вижу его цепкие глаза с ехидинкой.

Мы познакомились на улице. Он представился и сказал, что рекомендован господином секретарем спортивной федерации в качестве переводчика.

Сначала мы гадали, как нам быть: все-таки белогвардеец и эмигрант. Односложно отвечали ему «да» или «нет» и уныло молчали.

Как-то я разговорился с ним и услышал много интересного, хотя и очень грустного.

В прошлом большой русский атлет, он поведал о давно минувших буднях российского спорта.

— Арена Моро-Дмитриева: пыльный ковер, яма с опилками, маленький помостик. Поднимал я там штангу. Слышал знаменитую фразу Моро-Дмитриева: «Озлитесь! Берите дерзко!» Удивительный был человек. Рядом с ним и гири казались легче.

Да, драконили штангу! Друг другу помогали, советовались. И зависти не было.

А вот здесь тридцать лет с гаком проработал тренером по боксу. Чемпионаты Франции организовывал! Сколько труда, сколько кровных денежек истратил во славу и на процветание французского спорта! А недавно заглянул в институт спорта. Вы будете там завтра. Зашел в отделение бокса. И сразу французский национальный тренер приказал своим ребятам прыгать с веревочкой и заниматься гимнастикой на ковре: скрывал от меня свою систему тренировки.

Скажете, я завистлив? Нет. Просто обидно.

Здесь люди злые, грубые. Когда в Париже была советская выставка и, работая там, я побыл с русскими, почувствовал, как согрелось что-то внутри, лучше стал относиться к людям. А вот видишь вокруг себя несправедливость, поймешь, что объегоривают тебя почем зря, — так сам больно кусаешься...

Запомнилась и его бывальщина о первых днях эмиграции.

— Это было непонятное время, — нехотя рассказывал он. — Из Киева я ушел 3 декабря 1919 года. Красные ворвались в город, когда их никто не ждал. Выйдя утром из дома, я встретил знакомого офицера. Он крикнул: «Уходите! Большевистские цепи на Крещатике».

Я назад домой. Обнял мать — и в полк.

Как перекати-поле, сорвался, и неизвестно куда понесла судьба-матушка.