4
0– Матвей сунул оба ключа в карман джинсов, пожал протянутую руку и поспешил к воротам, но через пару шагов остановился, сказал с чувством: – Хороший ты мужик, Петрович!
Напарник ничего не ответил, лишь махнул на прощание рукой…
На смену Матвей не опоздал, пришел тютелька в тютельку. Прежде чем заглянуть к Алене, решил пройтись по отделению, присмотреться, порасспрашивать народ. В больнице царило привычное благолепие, только вот в благолепии этом чудилось что-то тревожное, очень похожее на затишье перед бурей.
Про бурю Матвей не ошибся. Буря была, да еще какая! Утром главный устроил такой разнос, что мало никому не показалось. Не только Петровича уволили, отстранили от работы дежурившую в прошлую ночь постовую медсестру, сделали выговор дежурному врачу и старшей, а все из-за того, что буйная и потенциально опасная для окружающих пациентка свободно разгуливала по больнице на виду у персонала.
Халатность и непозволительное разгильдяйство! Так сказал главврач. Он еще много чего говорил: про ужесточение контроля и дисциплины, про врачебный долг и моральную ответственность, а в самом конце пригрозил принять меры. Что это будут за меры, оставалось только догадываться, но многие уже задумались о смене работы. Так бывает, когда руководитель – деспот и самодур, персонал терпит-терпит, а потом начинает разбегаться. Персонал-то может сбежать, а вот что делать пациентке? Той самой, которая разгуливала бесконтрольно по больнице и представляла угрозу… С этим вопросом Матвею еще предстояло разбираться, и разбираться в одиночку. Если разговоры про нафаршированный успокоительными овощ не пустой треп, то Алена ему не помощница. Какая помощь от человека, который сам беспомощен, как младенец? Матвею хотелось ошибаться, но самые страшные подозрения оправдались, стоило лишь переступить порог палаты номер четырнадцать.
Она лежала на узкой больничной койке с закрытыми глазами и лицом таким безмятежным, что от этого волосы на загривке встали дыбом. Какой там овощ?! Статуя – неподвижная, неживая. Эта новая Алена была даже страшнее прежней, той, что рисовала углем на бумаге и чем-то острым на стенах.
– Допрыгалась… – Он присел на стул рядом с кроватью, коснулся тонкой, в синих прожилках вен руки. – Чуть-чуть бы подождала…
В оконное стекло с громким стуком врезалась ночная бабочка. Сначала одна, а потом и еще несколько. Матвей вздрогнул от неожиданности, встал со стула, подошел к окну, прижался лбом к стеклу. Там, за стеклом, была непроглядная чернота, поглощающая и мгновенно переваривающая свет от фонаря, неправильная и даже жуткая. Интересно, как долго можно оставаться нормальным в этом гиблом месте? Сколько времени понадобится, чтобы, всматриваясь в черноту за окном, начать видеть то, чего нет?..
