Проданная

Но Варий настаивал, что обиженная женщина и не на такое способна.

Донсон поднял Политу с колен. Я не завидовал управляющему. Он только-только вступил в должность, осмотрелся в доме. Толку от него сейчас было совсем не много — он еще не знал людей. И окажись сейчас на его месте Огден — все разрешилось бы в два счета. Тот бы наверняка сообразил, где копать. А может, сумел бы и предотвратить. Но Огдену больше не было доверия. И человеку Вария я теперь доверял больше, чем своему собственному. Донсон посоветовал не разглашать о том, что Лелия жива. Мне показалось это дельной мыслью.

Тем не менее, не случись всего этого… я бы не увидел выход. Теперь я получил неоспоримый повод. Даже Варий не отыщет аргументов против. Моя мать была фаталисткой. Всегда говорила, что все происходит к лучшему. Я верил в долг и разум, как и отец. Жить по правилам. В делах, в стремлениях, в мыслях. Соответствовать вбитым в голову идеалам, никогда не допускать ошибок. Сейчас воззрения матери обретали иной смысл. Но какой могла оказаться цена! При одной мысли о том, что и мой ребенок, и его мать могли погибнуть, внутри все закипало.

Я не разделял их, как должен был. Лелию и ребенка. Не хотел разделять. Но принял эту мысль лишь тогда, когда Донсон принес ужасную весть. Когда увидел Лелию беспомощной и почти мертвой на больничной кушетке. Уже было плевать, кто она, плевать на ее статус. Она была моей. Только моей. И я ее терял. Я был готов пожертвовать собственной кровью внутри нее, если бы это понадобилось для ее спасения. Не мог представить, что больше не увижу ее. Не коснусь.

К черту Вария! Сейчас я думал об этом с особым наслаждением. К черту Вария и его советы! Я заслужил право хотя бы один раз поступить так, как хочу. А не заслужил — тоже плевать. Она — моя, и останется со мной. Я уничтожу того, кто пытался отнять ее у меня. Кем бы он ни был.

Я посмотрел в лицо Политы, залитое холодным светом. Она была заплаканной, на темной коже оставались подсохшие белесые полосы.

— Ты знаешь, в чем тебя подозревают?

Она осмелилась посмотреть мне в лицо, но тут же опустила голову. Кивнула несколько раз. Плечи вздрагивали от рыданий. Полита вновь упала на колени, сжалась:

— Поверьте, мой господин, я бы никогда не посмела. Никогда, мой господин! Эта рабыня носила ваше дитя, об этом знал весь дом. Кто бы осмелился?

— Но кто-то осмелился. Покуситься на нее — все равно, что покуситься на меня. Это кровь высокородного. Нет преступления страшнее.

— Это великое преступление, мой господин. Но моей вины нет.

Я не верил ей, ни единому слову.

— Говорят, ты угрожала Лелии.

Лигурка вздрогнула всем телом, сжалась:

— Никогда, мой господин. Все это сплетни. Лелия бы сама подтвердила, что такого никогда не было.