Проданная

Сосредоточенное, хмурое. Черные брови сведены к переносице. Он поочередно торопливо коснулся толстым пальцем моих висков, видимо, что-то нажимая на приклеенных датчиках, посмотрел куда-то в сторону, вероятно, на приборы. Снова раздался писк. Уже другой. Так обычно пищат кнопки приборных панелей. Медик сосредоточенно что-то проматывал, я видела лишь размеренное покачивание его локтя, затянутого в белое.

Тимон вновь навис надо мной:

— Как ты себя чувствуешь, Лелия? — в голосе ощущалось неподдельное беспокойство.

Я хотела ответить, но губы слиплись. Казалось, они были разбиты в кровь и покрылись толстой засохшей коркой. Я с трудом провела по ним кончиком языка, но почувствовала лишь нежную неповрежденную кожу. Язык тоже болел.

Я с усилием сглотнула:

Тимон удовлетворенно кивнул сам себе, даже повеселел:

— Надо же, и речь сохранилась. — Мне показалось, он испытал непередаваемое облегчение. Потом будто вспомнил о том, что я задала вопрос: — Отравление.

Я какое-то время молчала, пытаясь осознать, но как только смысл слов достиг понимания, даже приподняла голову, не обращая внимания на ломоту в шее и боль в затылке:

— Мой ребенок! Мой ребенок…

Тимон мягко нажал пальцами мне на лоб, вынуждая опустить голову:

— С ребенком все в порядке, — он обнадеживающе кивал. — Не волнуйся. И не дергайся. Все хорошо. Ребенок не пострадал. Твоя сиурка очень вовремя подняла шум. Сказала, что услышала твой крик. Надо же, — медик даже усмехнулся, — они впрямь бывают полезны.

— Это правда? Вы не обманываете меня?

— Лежи и не волнуйся. Тебе очень повезло. Все гораздо лучше, чем могло быть.

Тимон поднялся, протянул руку. Только сейчас я заметила уже знакомую стойку с колбами, тонкую трубку, тянущуюся к моему левому запястью. Он что-то подкрутил, и мне стало спокойнее. Уходила мелкая тревожная дрожь, ослабевала ломота. Я с трудом повернула голову, пытаясь отыскать глазами Миру, но увидела лишь пустые кушетки. Я была здесь одна. Мне стало не по себе.

— Господин Тимон, где Мира?

Он молчал. Я слышала лишь возню где-то позади.

— Скажите, прошу, как она?

Тимон снова молчал, наконец, подошел ко мне, заглянул в глаза:

— Она не выжила. У нее не было шансов.

Я молчала, будто не понимала смысла этих слов. Этого не может быть!

— Это не правда, — я едва заметно покачала головой, как смогла. — Скажите, что это не правда.

— Мне жаль, Лелия, но девочка умерла.

Хотелось заткнуть уши, трясти головой, отогнать эти кошмарные страшные слова. Умерла… Этого не может быть! Просто не может! Она едва-едва выучилась читать. Она стала улыбаться! Она…

Я понимала, что медик говорит чистую правду, но хотела отгородиться от нее, как ребенок. Так делают дети и животные — прячут голову и считают, что их теперь не видно. Мне тоже хотелось спрятать голову.