Проданная

Но тут же ругала себя за торопливость. Пока он здесь, со мной — он только мой. Безоговорочно мой.

Звук разбившегося фарфора заставил меня вздрогнуть всем телом. Я порывисто обернулась:

Слова застряли в горле. Девочка стояла на коленях рядом с разбитой тарелкой, обхватив себя руками.

— Что с тобой? — Я подбежала, опустилась рядом: — Ну? Что?

Мира посмотрела на меня, выдавила улыбку:

— Больно стало. Вот здесь, — она показала на желудок.

— Видишь, ты же объелась! Пойдем на кровать, ляжешь.

Я попыталась ее поднять, но девочка ойкнула и согнулась еще сильнее:

— Не надо, я здесь. Пройдет сейчас. Я просто посижу.

Ее смуглое личико вмиг покрылось испариной, взмокло, будто окатили водой. Я положила ладонь на ее лоб — он горел, точно раскаленный. Губы Миры неестественно покраснели, словно накрасили яркой помадой. Она шевелила ими, пытаясь глотнуть воздуха. В уголках проступала розовая пена, а через мгновение уже обильно текла по подбородку. Мира закатывала глаза, лихорадочно цеплялась за мои руки. В ней появилась такая неожиданная сила, что я не могла подняться, чтобы позвать на помощь.

— Кто-нибудь! — собственный голос казался мне таким слабым, как писк крошечного зверька. — Сюда! Сюда!

Я скинула, наконец, цепкие руки, побежала в сторону приемной. Мне так казалось. На деле я едва сделала несколько шагов, чувствуя, что меня тоже кидает в жар. Сдавило виски. В желудке, там, внутри, будто скребли чем-то острым. Он наполнялся тяжестью, словно я глотала камни, один за другим. Я дошла до двери приемной, чувствуя, что мутнеет перед глазами. Ухватилась за стену. Набрала в легкие побольше воздуха:

Все силы ушли в этот крик. Я оперлась о стену, чувствуя, как свет меркнет, а опора уходит из-под ног.

Казалось, на меня положили тяжелую каменную плиту. Придавили, будто прессом. На мгновение мелькнула мысль, что похоронили заживо. Я панически глотнула воздух, словно тонула, захлебывалась, наконец, открыла глаза. Резануло холодным светом. Я тут же зажмурилась, чувствуя проступающие слезы. Вновь открыла глаза, смаргивая влагу. Знакомый белый потолок, знакомый запах стерильности. Медблок. До ушей долетали приглушенные голоса. Тимон — я сразу узнала. Я жива. В единый миг стало так радостно, до безотчетного сиюминутного восторга. Никогда не думала, что обрадуюсь присутствию медика. Я глубоко дышала, но малейшее колебание грудной клетки отдавалось тупой болью. Боль и неподъемная тяжесть. Будто меня избили до синяков. Все тело, от макушки до кончиков пальцев. Каждый клочок кожи, каждый сосуд. Казалось, что если я посмотрю на себя, увижу пугающую синеву и кровоподтеки. Болело даже лицо. Веки, губы.

В воздухе пульсацией пронесся высокий отрывистый писк. Торопливые шаги. Надо мной склонилось широкое лицо Тимона.