Проданная

Лицо выражало самое искреннее благодушие: — Но ты не думай о плохом, Лелия. Говорят, в твоем положении нужно больше радоваться. Побольше приятных мыслей.

Ублюдок, наконец, вышел. А я обхватила себя руками и съехала на пол по стене. Я отказывалась верить в то, что услышала.

Не знаю, как я сдержался.

Огден протиснулся в дверь, а у меня было лишь одно желание — приложить о стену его лысеющий затылок. И я мучительно жалел, что Огден не был мне ровней. Чистокровный свободный имперец — этого было ничтожно мало, чтобы опуститься до мордобоя. Но хотелось так, что чесались кулаки.

Он понял неладное уже по одному моему взгляду — слишком хорошо знал. Сжался, подтянул руки, превращаясь в уродливого испуганного грызуна. Глаза бегали, а лицо покрылось испариной и лоснилось. Знал ли он причину? Возможно, догадывался. Точнее, наверняка. Никогда не поверю, что этот делец, знающий дом от и до, что-то упустил. Хотя бы не предугадывал. И тем нелепее казался его поступок.

Он присеменил к моему столу, поклонился так низко, будто хотел вымести волосами пол. Наконец, разогнулся, но так и остался сгорбленным, сжатым.

— Вы звали, мой господин…

Я вцепился в подлокотники кресла. Чтобы не сорваться.

— Теперь рассказывай все.

На его лице сначала отразилось непонимание, потом испуг:

— О чем вы хотите услышать, ваше сиятельство.

— О том, как и где принц Эквин видел мою рабыню.

Клянусь, он задрожал. Лицо мертвенно побледнело, но следом налилось кровью, став пунцовым. Зеленая мантия добавляла нездоровые отсветы. Вены на висках вздулись. Мне казалось, его вот-вот хватит удар, и это не было игрой. Наконец, он взял себя в руки:

— Это случилось сразу после вашего отъезда, ваше сиятельство.

— Я уже догадался. И теперь хочу услышать правду, которую ты скрыл от меня, Огден. Скрыл… Имея умысел.

Его будто ударило током. Он вздрогнул всем рыхлым телом, с неожиданным проворством обогнул стол и повалился мне в ноги, хватаясь за сапоги. Это было… омерзительно. Недостойно.

— Умоляю, простите меня, мой господин. Все мои помыслы, все мои поступки служат лишь благу вашего высокого дома. Вашему благу, ваше сиятельство, благу вашего высокородного сына и наследника.

Огден вел себя дико. Он был виноват — это бесспорно. Но он был свободным имперцем, имеющим высокое положение. Он мог опуститься передо мной на колени, но даже в этом жесте должно быть достоинство. Мы все перед кем-то склоняемся, признавая силу и власть. Лишь Император от этого избавлен. Но всему есть предел. Не каждый раб позволит себе такие жесты, какие позволял мой управляющий. Я был о нем лучшего мнения.

Я убрал ногу, освобождаясь от его цепких пальцев, чувствовал брезгливость:

— Как моему благу может служить вранье?

— Не вранье! — Огден отчаянно тряс головой, все еще стоя на коленях.