Попаданец - лучшее

Воин Перуновой сотни Медведевского уезда.

– Знаешь ведь, зачем я приехал?

– Не знаю… догадываюсь. – Горыня покачал головой.

– Твой. – Князь достал из кармана и протянул Горыне на раскрытой ладони оберег, чуть подпорченный пулей.

– Был вроде мой. – Он безразлично пожал плечами. – Заказал я себе у Никифора такой же. Обещался сделать, как из Новгорода приедет.

– Забирай. – Стародубский взял руку Горыни и, раскрыв ладонь, вложил в нее оберег. – Это я твоей матушке подарил, когда… ну мы…

Горыня спокойно молчал, ожидая продолжения, но князь, видя непробиваемую стену безразличия, сам начал заводиться:

– Не знал я о том, что ты на свет появился. Любава понесла тебя, когда я на порубежье был. Да и после все никак не вырваться было. А потом сообщили мне, что она померла. А вот оно как оказалось…

– Если что было, князь, все быльем поросло. – Горыня качнул головой. – Тому уж столько лет, ворошить не нужно. У меня своя жизнь, у вас своя.

– Ты мне сын, и твой дом там. – Князь качнул головой куда-то в сторону.

– Мой дом – казарма Перуновой сотни. – Горыня замолчал. Ему вдруг стало жалко этого немолодого человека, но и свою жизнь он не хотел ломать.

– Как ты не поймешь. – Григорий Николаевич тяжело вздохнул. – Княжья кровь не водица. Мы родственники самим Рюрикам. Род наш от Игоря, сына Рюрика, Святослава Игоревича, Владимира Святославовича и Ярослава Мудрого, и князя князей Всеволода Ярославича. Ты даже среди воев Перуновой сотни будешь выделяться как сосна в поле. А если примешь родство, то через пару лет поведешь в бой свою сотню, это я тебе обещаю.

– Честь великая, но я откажусь. – Горыня покачал головой. – Хочу быть сам себе головой и отвечать только за себя.

Князь, едва сдерживаясь, резко вскочил, посмотрел в спокойные зеленые глаза Горыни и… натуральным образом сдулся. Постоял и шлепнулся обратно на скамейку, потому что ноги отчего-то не держали. Не так он представлял себе этот разговор. Мальчишка, смеет отказываться от такой чести! От несметных богатств рода Стародубских?!! Но одна мысль грызла сердце словно червь. А если Любава сказала ему, кто его отец? Или передала через родственников? И рос он в деревне, наверняка не всегда досыта ел, ходил в обносках, (а то он не знает, в чем крестьянские дети бегают!) и думал об отце, живущем в каменных палатах и евшем на серебре. Смог ли он сам после такого оставаться спокойным, как этот мальчишка? Смог ли он сказать «все быльем поросло» и даже не высказать и тени обиды?

Ощущая, как уходит слабость из тела, князь тяжело вздохнул и посмотрел в глаза сыну.

– Хорошо. Делай, как знаешь. Но помни – дом твой будет ждать. – Встал и, не оглядываясь, ушел быстрыми шагами, словно боясь, что его остановят.