Не вычеркивай меня из списка…

И все тридцать лет яростно ругаются:

– Я?! Ты назвал меня сукиным сыном?!

– Ты?! Ты назвал меня сукиным сыном?!

Медбрат Рувен, не поднимая головы от какого-то бланка, который заполняет на стойке, устало произносит:

– Мойшик. Хватит! Ты же хороший мальчик…

– Он сказал мне «Сукин сын»!!!

– Элиягу, как тебе не стыдно… – тем же ровным голосом произносит Рувен.

И так далее; подобная сцена может длиться бесконечно, с вариациями, с теми же примерно репликами, затихая и снова возобновляясь…

Наконец приносят обед. Перед обоими врагами ставят на стол тарелки с супом.

Мойшик встаёт, обходит толстого, растёкшегося на стуле Элиягу и деловито завязывает на его бычьей шее слюнявчик.

Здесь есть ангельская стайка больных, которые, кажется, никогда никому не причиняют беспокойств. Хагит, например. Лёгкая как пёрышко, волосы тоже – легчайшие белые струйки дыма, вьющиеся над черепом в разные стороны; тонкие высохшие кисти рук тихо лежат на острых, в синих брючках, коленях. Девятилетней девочкой она на спине вынесла из Минского гетто трёхлетнюю сестрёнку и несколько дней скиталась с ней по лесу, пока не вышла к партизанам.

Сестра, между прочим, живёт тут же, в Доме, но в другом отделении, на втором этаже, где живут инвалиды, ментально сохранные. Роза сидит в инвалидном кресле, но пребывает в ясном уме, прекрасно рисует и пишет книгу воспоминаний. После завтрака кто-нибудь из санитаров берёт за руку Хагит и отводит к Розе. И там они сидят до обеда – рядышком, две сестры, – молчат и держатся за руки.

Что касается Берты… о нет, Берта не слепая!

Просто она всё время сидит с плотно зажмуренными глазами.

И без перерыва читает нечто, ритмически напоминающее «Евгения Онегина». Лет пять назад, едва ей поставили диагноз, её преданный внук Саша, стараясь притормозить болезнь, стал наизусть заучивать с бабушкой «Евгения Онегина». Болезнь с тех пор сильно прогрессировала, Берта забыла всё, что касается её жизни, включая внука Сашу, но «Онегина» – обрывки, лоскутки, кучку словесного мусора – ещё помнит. Она сидит за столом, плотно смежив веки, и, раскачиваясь, как ребе на молитве, распевно-монотонно декламирует приблизительно следующее:

Медперсонал почему-то расстраивается, что она не открывает глаз.

Ури кричит ей:

– Берта, голубушка!!! Открой глаза, Берта!

Она открывает их на мгновение, с брезгливым недоумением обводит взором общество и вновь плотно смежает веки:

Обычно я приношу большой бумажный кулёк ещё горячих сладких пирожков из соседней пекарни. Это мой кайф, отдельное грустное удовольствие. Я будто одариваю детей младшей детсадовской группы.