Не вычеркивай меня из списка…

Мы заедем за тобой ровно в шесть, а ты, уж пожалуйста, будь готова, сиди тихонько и жди, как примерная девочка. Таня тебя причешет, украсит, поможет одеться; выбери из шмоток самые нарядные и респектабельные. Ты уж не подведи: на таких выставках все взгляды направлены на почтенную вдову.

У меня были основания просить об этом, так как из каждой гастрольной поездки я привожу ей в подарок какую-нибудь обнову или украшение. У неё чёртова пропасть этих брошек и бус.

Приезжаем в шесть. Она одета: в штаны от старой папиной пижамы, которую уже год не даёт выкинуть, и в его ночную майку.

Значит, дождалась, когда за Таней захлопнется дверь, и назло ей поснимала с себя всю приличную экипировку.

Когда я начинаю метаться, срывая в шкафу вешалки с одеждой и переодевая её, трясясь, как в пляске святого Витта, она обеими руками рвёт волосы на голове и вопит голосом торговки с одесского Привоза:

– Хо-о-осссподи-шо-ты-от-меня-хочешь!!!

Когда она опять приодета, причепурена и даже губы тронуты моей помадой, а на голове – малиновый берет, как у пушкинской Татьяны; когда уже все готовы торжественно выдвинуться на открытие мемориальной выставки И.

Д. Рубина, мать вдруг с порога возвращается в кухню, достаёт из ящика целлофановый мешочек и сосредоточенно бормочет:

– Я там со столов соберу для кошек еды…

Тут уже я начинаю вопить: «Я убью тебя!!!» – так что Борису и Еве приходится вмешаться, разводить нас и успокаивать меня…»

Сдалась я после троекратного чуда: дважды в последний момент врывалась к маме, когда, открыв газ, она забывала поднести спичку к конфорке; и ещё однажды, когда она поставила на самый сильный огонь электрический чайник.

Тот загорелся, и пластиковая вонь долго стояла в общем коридоре, не сдаваясь никаким проветриваниям.

В панике я возобновила поездки к геронтологам. Вот, посоветовали кого-то в Ашкелоне: творит чудеса. Побывали… «Пропишите мне низкокалорийную диету, доктор…» Нет, вы поезжайте к Ирине Ефимовне в Реховот – вот это потрясающе умный и тонкий врач.

Именно с Ириной Ефимовной, умным и тонким врачом, состоялся тот судьбоносный разговор, который сломил мою глухую оборону. Именно Ирину Ефимовну не смутили ни чёткая артикуляция, ни артистизм, ни хохма с «фигурой» через «фе».

– У вас, доктор, очень выразительное лицо, – игривым тоном сказала мать, присев к столу. – Мой муж – известный художник, он нарисует ваш портрет пастелью.