4
0Она бесцеремонно распахнулась, чуть не прищемив мне ногу, и выпустила из своих недр колоритную даму в ситцевом халате в блеклый цветочек и с батареей бигудей на голове. Женщина средней полноты была “пограничного возраста”, когда дети уже взрослые, а внуки еще не народились, а так хочется оставаться молодой. Старалась держаться, как модель на подиуме, выставив вперед увесистую грудь в окружности далеко за девяносто.
Тетя стрельнула по нам беглым взглядом, а поняв, что до ее потенциальных воздыхателей мы не доросли как минимум лет на двадцать, недовольно сквасила губы цвета японской сакуры, и уперев руки в мясистые бока, въедливо спросила:
— Вы к кому? К Лерке из пятой комнаты? Так ее дома нет. Вот ведь шалава малолетняя, уже ухажеров домой тащит!
— Милая девушка, — я натянул улыбку кота Базилио, — мы, собственно, к товарищу художнику.
От волшебного слова “девушка” привратница размягчилась, как воск церковной свечи:
— К Карлу Генриховичу? Проходите, только разувайтесь, у нас за гостями не принято мыть. Не любим мы гостей.
— Это почему? — поинтересовался Погодин.
— Сам посуди, нас здесь девять семей живет, если к каждому гости шастать будут, не коммуналка, а вертеп получится. Так что я вас пущу, но вы не задерживайтесь, ведите себя тихо, как мышки в амбаре. Иначе баба Фрося за швабру схватится. Ее швабру каждый знает.
Мы вошли внутрь. Широкий темный коридор пахнул мокрым бельем, кошками и жареной картошкой. На ум пришли строки из песни Высоцкого:
"Все жили вровень, скромно так: система коридорная,
На тридцать восемь комнаток всего одна уборная".
— Осторожно, — провожатая дернула меня за руку.
И вовремя. Я чуть не стукнулся лбом в колесо подвешенного на стене велосипеда.
— Говорила Пичугиным! Уберите свою колымагу, развесили железки прямо на проходе, — женщина сказала это нарочно громко, чтобы все жильцы, что спрятались сейчас по комнатам, в том числе и негодяи Пичугины, услышали ее негодование. — И сейчас человек чуть голову не расшиб!
Потрескавшиеся и местами облупившиеся стены утыканы гвоздями, на которых, словно елочные игрушки, разместился разнокалиберный скарб: тазы, стиральные доски, зонты с крючковатыми ручками. В нескольких местах коридор поперек перечеркивала бельевая веревка с развешенной сохнущей одеждой.
Чтобы пройти под бельем, приходилось пригибаться. На дальней веревке кто-то пристроил пожелтевшие от времени трусы непонятной “половой” принадлежности.
Увидев такое непотребство, провожатая всплеснула руками и постучала в комнату, напротив которой тянулась эта веревка.
