4
0— Монины! Я знаю, что вы дома! Опять трусы развесили на общее обозрение! Правила для кого писаны?
Только сейчас я заметил на стене приляпанный листок серой бумаги, на котором красной гуашью было старательно выведен текст этого самого правила: “Товарищи жильцы, трусы и бюстодержатели в коридор не вешать!”.
Из одной из комнат выползла боевого вида бабулька, сгорбленная, с вытянутой шеей. Она зыркнула на нас оценивающим взглядом:
— Светка, кого ты привела?
— Да это не ко мне, баб Фрось, — в голосе Светки сквозило теперь уважение. — Это к художнику нашему, будь он неладен. Сидит, запершись целыми днями в комнате, уж не знаю, жив ли он вообще там. Даже в уборную не выходит. И куда ж он, извиняюсь, гадит?
— А вот это мы сейчас проверим, — бабка деловито придвинулась к нам. — Стучи. А вы, гаврики, по общей площади не шастайте, коль пришли к Карлушке, так и сидите у него в комнате.
— Что, даже в туалет нельзя будет выйти? — улыбнулся Погодин.
— Нельзя, — баба Фрося сотрясала морщинистым кулаком. — Знаю я вас, припрутся и займут уборную. А у нас даже помывка по расписанию. Без вас желающих на уборную хватает. Один только Афанасьев чего стоит! Как засядет, зараза, так целый час просидеть может. И все равно ему негораздку, что людям тоже надо. И шваброй хоть задолбись в дверь. Бесполезно!
Погодин постучал в комнату художника. Тишина. Снова постучал.
— Странно, — пожал плечами Федя. — Я же видел, что в окне свет горит.
— Может, специально не открывает? — предположил я. — Боится чего-то.
— Чего? У художников врагов нет. Тем более, Карл Генрихович человек не зловредный. Муха и та его обидеть может. Давно я у него не был. Года три…
— Тихо… — я прислушался. — Слышишь? Вроде шаги за дверью? Точно боится. Притаился и делает вид, что дома никого нет.
— Карл Генрихович! — Федя наклонился и, сложив руки рупором, приставил их к замочной скважине. — Это я! Федя Погодин! Племянник ваш троюродный!
— Зачем ты уточняешь, что племянник? — удивился я. — Неужели по имени и фамилии он этого не поймет? Или он не в курсе, что ты его родственник?
— Все он в курсе, но дядька со странностями. Лучше я весь расклад дам. Надежнее будет… — Федя опять наклонился. — Карл Генрихович! Откройте, пожалуйста, у меня к вам дело!
— Громче стучи, — вмешалась баба Фрося и несколько раз двинула по двери ручкой швабры, неизвестно откуда появившейся у нее в костлявых руках. — Он на такие хилые позывы не реагирует. А мою швабру все здесь знают. Сейчас откроет, как миленький.
Но “миленький” отпирать дверь не спешил.
— Он точно дома? — спросил я.
— А где ж ему еще быть? — всплеснула руками старуха, вытянув шею словно гусь. — Живет бобылем, ничего в жизни не надо. Днем спит, а ночью шебуршится чего-то. Мазню свою малюет, наверное.
