Кайкен

Пассан произнес пару-тройку фраз на английском, предъявил паспорт и заплатил за номер вперед, наличными — мера предосторожности, удивившая его своей нелепостью. Японка молча проводила его до дверей номера, ничем не выразив удивления при виде обожженного лица постояльца. Комната напоминала монашескую келью — кровать, стенной шкаф, ванная, больше ничего. Хозяйка исчезла. С улицы послышались звуки голосов и шум то приближающихся, то удаляющихся шагов. Затем настала тишина, как нельзя лучше соответствовавшая аскетичной пустоте его временного прибежища.

Часы показывали два ночи. До наступления утра предпринять все равно ничего было нельзя.

Не зажигая света, на ощупь, Пассан нашел в сумке туалетные принадлежности и принял душ. Натянул трусы и майку, почистил зубы. Врубил кондиционер на полную мощь и рухнул в постель, свернулся калачиком под одеялом. Его не отпускало ощущение, что он должен собрать воедино всю свою энергию.

В этом скрюченном теле заключалась вся его сила. Никогда еще ему не приходилось проводить полицейскую операцию с такими скудными средствами.

Сквозь плотную завесу дождя пробились первые лучи зари. Наоко пряталась в святилище, стоявшем на вершине холма, — простом сооружении из кипарисового дерева площадью примерно сорок квадратных метров, без внешних стен. Отполированные столбы, черепичная крыша, черный деревянный пол. В центре висел большой бронзовый колокол с привязанной к нему толстой крученой веревкой и стояли чаши с водой. Больше здесь не было ничего. Синтоистские храмы всегда пустые — предполагается, что посетители должны заполнять их молитвами и размышлениями. Наоко не могла предложить храму ничего, кроме своего страха.

Тем не менее ей удалось поспать — коротким, но глубоким сном без сновидений. Ее убаюкал шум сосен. Плотно запахнувшись в кимоно, она испытывала странное чувство, словно стала куколкой бабочки, вступившей в обратный цикл преобразования. Еще вчера она весело махала крыльями, была жительницей Европы и свободной женщиной. Сейчас она снова превратилась в гусеницу, заключенную в плотный кокон традиции. В одну из миллионов себе подобных покорных и забитых японок.

Порывшись в сумке, она извлекла завернутую в пленку пригоршню риса и жадно съела его. Рис был холодным и клейким, но он наполнил ее жизненной силой. Некая часть ее существа безошибочно распознала этот сигнал. Годы европейской гастрономии ничего не значили по сравнению с ним: ее генетическая память сохранила в неприкосновенности воспоминание о множестве подобных трапез — на корточках, у подножия храма, во влажной прохладе рисовых плантаций.

До Ютадзимы она добралась к вечеру.