0
0Наши девчонки мечтают, чтобы их перевели в VIP-зал, а я бы с удовольствием вернулась обратно. Я даже и просила Харлова, но он ни в какую. А иногда вообще выдёргивает меня вне смены, только потому, что ужинать в «Касабланке» собирается какая-нибудь шишка. «Сегодня будет очень важный гость», — объясняет он и слушать ничего не желает. Правда, за такие внеурочные часы он и платит вдвойне, но всё равно у меня всё чаще лезут мысли, что мама не так уж и ошибалась, когда выступала против этой работы. А уйти — на что потом жить?
В школе, жаловалась мама, зарплату не выплачивали уже несколько месяцев. Да и не только в школе стало так плохо. Всего за какой-то год почти всё в Адмире развалилось: леспромхоз и комбинат закрылись, котельная перестала топить, люди попросту замерзали в своих квартирах. Вместо денег выдавали какие-то бумажки, вроде талонов, на покупку самого необходимого: молока, хлеба, консервов. Честно говоря, я даже представить не могу, как мама, привыкшая к комфортной и обеспеченной жизни с отцом, перебивалась теперь одна в холодной тесной клетушке. Жалко её безумно. Так что нет, уволиться никак нельзя. Во всяком случае, сейчас — точно. Так, хотя бы получалось время от времени выкраивать и отправлять ей пусть немного, но всё-таки «живых» денег. Ну а перешагивать через себя, уж будем честны, мне доводилось столько раз, что пора бы и привыкнуть.
Полторы недели как наступила календарная весна, но снег лишь подёрнуло сажевым налётом. Было два дня оттепели — и снег начал кваситься, превращаясь в бурую кашу, и капель затарабанила по карнизам, даже воздух запах по-другому. Но потом снова прихватил морозец, закатал под лёд всё, что успело подтаять. А затем и сугробов навалило выше колен. Лишний раз из дома выходить неохота.
— Эдик, — донёсся из спальни женский голосок. — Эдик!
Шаламов не отреагировал, увяз в собственных мыслях. Грязно-белый пейзаж за окном угнетал и тем не менее завораживал этой своей меланхолией, почему-то вдруг созвучной его настроению. С высоты одиннадцатого этажа люди внизу казались муравьишками, а их жизнь, дела, хлопоты — напрасной суетой. Да и своя собственная жизнь, разгульная и бестолковая, во всяком случае до последнего времени, виделась совсем уж никчёмной и бессмысленной. Именно в такие минуты накатывала тупая тоска — вспоминалась Она.
Собственно, он её и не забывал никогда, такое ведь и захочешь — не забудешь. Однако со временем вполне научился заглушать чувства, не дающие жить спокойно. Но порой эти самые чувства прорывались, вот как сейчас, и в груди протяжно, безысходно саднило. Но это хотя бы уже не та разящая боль, от которой жить было невмоготу, от которой выкручивало кости и хотелось зверем выть.
Шаламов и сам поражался, как смог вынести тот год и не сойти с ума.
