2
0
Вкус был действительно необычным — очень легким, сладковато-пряным с острой ноткой чеснока. За салатами последовали основные блюда. Поначалу Виктор, да и я, что греха таить, то и дело поглядывали на свекровь, опасаясь ее реакции, потом успокоились, видя, что на ее тарелке остается куда меньше недоеденного, чем днем. Но рано я расслабилась. Когда подали десерт, свекровь задумчиво ковырнула ложкой кисель и посмотрела прямо на меня.
— Признавайся, твоя работа?
Я вздохнула.
— Елизавета Дмитриевна…
— Вот как, уже не «маменька»?
— Маменька, я бы с радостью посоветовалась с вами насчет ужина, но не стала тревожить ваш сон.
— И решила сама похозяйничать?
По ее тону было совершенно непонятно, собирается ли она обругать или похвалить меня. Впрочем, какая разница? Я поступила так, как должна была поступить.
— Обед был великолепен, но при вашей болезни…
— Я сама прекрасно знаю, что больна, — холодно сказала княгиня. Будь я в возрасте Настеньки — съежилась бы от этого холода, но не сейчас.
— Матушка, — заговорил Виктор, но я положила руку ему на колено, и муж умолк.
— При вашей болезни полезны более легкие блюда, — твердо повторила я.
— И он ответил, что я очень мало ем. — И снова по ее тону невозможно было понять, что у нее на душе.
— Потому я взяла на себя смелость проверить, возможно ли, что деликатная и изысканная еда порадует вас сильнее обычного.
— И ты оказалась права, — медленно произнесла свекровь. — Что ж, раз уж ты позволила себе решать, что мне есть, и я позволю себе спросить прямо — с чего ты вдруг затеяла обо мне заботиться?
Свекровь оглянулась на дворецкого, замершего у буфета.
— Емельян, сходи к Прасковье, распорядись, чтобы чай подали в столовую, а не в гостиную.
Дворецкий испарился. Княгиня уставилась на меня, всем видом показывая, что ждет ответа.
— Когда я выздоравливала, у меня было достаточно времени на размышления. Мне дорог муж, а ему, естественно, дороги вы. Вряд ли его радует знание, что его матушка страдает от боли.
— Я не привыкла ныть, — качнула головой княгиня.
— Матушка, вы не любите, когда говорят о вашем здоровье, поэтому я молчу. Но я не слепой и не бесчувственный.
— Толку-то о нем говорить, — проворчала свекровь.
Я подхватила:
— Поэтому я и предложила вам помощь, а не разговоры.
— Раньше тебя раздражало мое состояние. — Она жестом велела мне молчать, хотя я и не собиралась с этим спорить. — Да, я помню, что вслух ты ни разу не сказала об этом, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять.
— Молодость часто бывает жестока по неведению.
— Ты так говоришь, словно сама стала старухой, — хмыкнула она.
Старухой я себя и в прежнем мире не считала, честно говоря.
