Бомба для империи

Он уже не кричал жутко по ночам и не жаловался на огромных пчел, мучавших и жалящих его. Не считал себя английском лордом и Царем царей. И не требовал вмешательства в свою судьбу международной дипломатии. Он был медведем! Начиная часов с девяти-десяти Чедрин ревел и бил кулаками в гулкую дверь. Его было слышно во всей «старой» тюрьме… он даже уже не наводил жути.

Другим соседом Марты оказался еще один умалишенный, Вася Конашевич, добавивший себе еще одну фамилию: Сагайдачный. Тот самый, что вкупе с Николаем Стародворским забили насмерть ломиками начальника Петербургского охранного отделения подполковника Судейкина.

Раньше, как только он сделался больным душевно, Конашевич-Сагайдачный занимался изобретениями, строительством дворцов и мостов и написанием прошений и записок на имя государя императора, едва ли не каждодневных. Теперь, будучи сумасшедшим со стажем, Конашевич начинал утро тем, что громко пел песни. Вернее, одну и ту же песню собственного сочинения, начинающуюся словами:

Далее шли следующие слова:

Следующие три куплета были еще более фривольного содержания, если не сказать, порнографического, и все это повторялось снова и снова, причем так громко и таким убедительным тоном, что в голове непроизвольно возникали картинки, иллюстрирующие текст песни.

От всего этого: рева медведя-Чедрина, гулкого эротического пения Конашевича-Сагайдачного, стонов онанирующего раз пять-шесть на дню заключенного Протопопова и нервических выкриков «Долой гнилое самодержавие!» каторжанина Похитончука волосы вставали дыбом и мороз продирал кожу – привыкнуть к этому было невозможно.

Через неделю, проведенную в одиночной камере, Марта попросила себе ножницы.

– Зачем? – спросил ее надзиратель.

– Обрезать ногти, – спокойно ответила она.

Ножницы ей дали. А когда пришли их забирать, Марта Гинсбург лежала на полу в луже крови с перерезанными в нескольких местах артериями. Дыхания и биения сердца не обнаруживалось.

ДВА МИЛЛИОНА НАЛИЧНЫМИ, или КАК БЫТЬ ГОТОВЫМ КО ВСЕМУ

К Бурундукову заявились всей компанией, включая Луку. Он ходил за Севой как привязанный, и к нему все уже привыкли. Надлежащие бумаги были с собой, но первый помощник управляющего банком на них даже не взглянул. Всю ночь его мучила совесть… тьфу ты, не совесть, конечно, а некое гнетущее чувство.

Заключалось оно в укоре самого себя.

И как он мог так глупо продешевить? Согласиться только на десять тысяч целковых, предоставляя кредит в два миллиона?! Нет, он решительно олух. Глупец. Ведь, помимо прочего, железная дорога, после ее строительства и пуска, будет приносить прибыль ее владельцам. Прибыль пожизненную и весьма значительную. Постоянную и все время, из года в год, возрастающую! А он останется за бортом…

Этого нельзя было допустить.