Ада, или Отрада

Я пишу «Текстуру Времени» – трудное, восхитительное и благословенное сочинение, которое я намерен положить на освещенный рассветными лучами стол все еще отсутствующего читателя, – чтобы очистить мое собственное представление о Времени. Я хочу исследовать сущность Времени, а не его течение, ибо я не верю, что его сущность может быть сведена к его течению. Я хочу ласкать Время.

Можно быть любителем Пространства и его возможностей: возьмем, к примеру, скорость, скольжение и сабельный свист скорости; орлиный триумф управляемой скорости; счастливый крик виража; а можно быть любителем Времени, эпикурейцем длительности. Я наслаждаюсь Временем чувственно, его материей и протяженностью, ниспаданием его складок, само́й неосязаемостью его сероватой кисеи, прохладой его континуума. Я хочу с этим что-нибудь сделать; предаться иллюзии обладания. Я знаю, что всякий, кто пытался добраться до зачарованного замка, заплутал во мраке или сгинул в трясине Пространства. Я также знаю, что Время – это жидкая среда для разведения метафор.

Вновь заблудился. На чем я остановился? Где я нахожусь? Проселочная дорога. Глушу двигатель. Время – это ритм: ритмичный стрекот насекомых теплой сырой ночи, пульсация мозга, дыхание, стук молоточка в виске – вот наши верные хранители времени, а рассудок корректирует лихорадочный ритм. Один мой пациент мог различать вспышки, следовавшие с промежутком всего в три миллисекунды (0,003!). Завел снова.

Что подтолкнуло, что поддержало меня несколько минут назад на остановке мысли? Да. Быть может, единственное, что подводит нас к ощущению Времени, – это ритм; не повторение ударов ритма, а промежуток между двумя такими ударами, серый промежуток между черных нот: Нежный Интервал. Регулярность пульсации сама по себе только возвращает нас к жалкой идее измерения, но в промежутках скрывается нечто, относящееся к истинному Времени. Как я могу извлечь его из мягкой впадины? Ритм не должен быть ни слишком медленным, ни слишком быстрым. Один удар в минуту находится за пределами моего ощущения последовательности, а пять колебаний в секунду сливаются в безнадежный гул. Неспешный ритм растворяет Время, учащенный – не оставляет ему места. Дайте мне, скажем, три секунды, и я смогу сделать и то и другое: воспринимать ритм и зондировать интервалы. Впадина, я сказал? Матовая ямка? Но это всего лишь Пространство, комедийный пройдоха с маятником, которыми он торгует вразнос, возвращается через заднюю дверь, пока я нащупываю суть Времени. Что я стараюсь ухватить – это то Время, которое Пространство помогает мне измерить, и неудивительно, что я тщетно пытаюсь понять его, поскольку само получение знания «требует времени».

Если мой глаз сообщает мне что-то о Пространстве, то ухо доносит что-то о Времени.