Ада, или Отрада

Андрей прожил всего несколько месяцев, по пальцам посчитать – один, два, три, четыре, – скажем, пять. К весне тысяча девятьсот шестого или седьмого года Андрей был в порядке, с удобным пневмотораксом легкого и соломенной бородкой (нет ничего лучше лицевой растительности, чтобы занять больного). Жизнь разветвлялась и пускала новые ростки. Да, она сказала ему. Он оскорбил Вана на выкрашенном в лиловый цвет крыльце отеля «Дуглас», на котором Ван ожидал свою Аду в последней версии «Les Enfants Maudits». Мосье де Тобак (награжденный рогами ранее) и лорд Эрминин (вторично секундант) стали свидетелями дуэли в обществе нескольких высоких агав и приземистых кактусов. Г-н Вайнлендер явился в визитке (он бы так и сделал), Ван выбрал белый костюм. Ни один из противников не хотел испытывать судьбу, и оба выстрелили одновременно. Оба упали. Пуля г-на Визиткина попала в подошву левого ботинка Вана (белого, на черном каблуке), сбив его с ног и вызвав в ступне легкий fourmillement (взбудораженные муравьи) – только и всего. Ван же попал противнику в подбрюшье – серьезное ранение, от которого тот оправился в должное время, если вообще оправился (здесь развилка тонет в тумане). На самом деле все вышло намного скучнее.

Неуклонно, но очень медленно состояние Андрея продолжало ухудшаться. В последние два-три года прозябания на различных членораздельных койках, каждую плоскость которых можно было менять самыми разными способами, он утратил речь, хотя все еще мог кивать или качать головой, задумчиво хмуриться или слабо улыбаться, чуя запах пищи (что действительно является источником наших первых радостей). Он умер весенней ночью, один, в больничной палате, а летом того же года (1922-го) его вдова передала свои коллекции в дар музею Национального Парка и улетела в Швейцарию для «предварительных научных консультаций» с пятидесятидвухлетним Ваном Вином.

Здесь какой-то придирчивый пустозвон спросил (с высокомерным видом человека, желающего взглянуть на водительское удостоверение джентльмена), каким образом «проф» согласует свой отказ предоставить будущему статус Времени с тем обстоятельством, что это самое будущее едва ли можно рассматривать как несуществующее, поскольку «оно обладает по крайней мере одной фикцией, то есть функцией, включающей такую важную идею, как идея абсолютной необходимости?».

Опровергая утверждение детерминиста более изящно: бессознательность, вовсе не поджидающая нас, с секундомером и силком, где-то там впереди, охватывает и Прошлое и Настоящее со всех мыслимых сторон, являясь признаком не самого Времени как такового, а органического разложения, естественного для всех сущностей, сознающих Время или нет. Мое знание того, что другие смертны, не имеет отношения к делу.