Тени южных скал

С Феликса стянули всю одежду, чтобы добавить к боли и моральные страдания от унижения. На глазах у сотни солдат, под их смех и одобрительное улюлюканье обнаженного беззащитного человека били то по ступням, то по почкам, то по ладоням. От ударов лопалась кожа, расползались кровавые полосы. Через час тело Левина превратилось в огромную сплошную рану; он перестал, кажется, понимать, где находится. Пленный пытался несколько раз встать или уползти, но его тут же награждали новой серией страшных ударов. Стоило ему затихнуть, как один из эсэсовцев обливал тело ледяной водой и приводил пленного в чувство. Пытки продолжались несколько часов, и всё это время Глеб не отводил взгляда. Каждый удар попадал ему прямо в душу, будто вместе с Феликсом избивали и мучили его. Разведчик не замечал, что шепчет вполголоса:

— Я отомщу за тебя! Не прощу ни одного удара!

Кошмар длился сутки, всю ночь и весь день Левина пытали и подвергали избиениям. Он уже почти не реагировал на удары — только вздрагивал в мучительных судорогах. Глеб возвращался к лагерю и снова видел мучения своих людей. Бледные лица, перекошенные от холода. Он и сам с каждым часом терял силы, от голода кружилась голова, попеременно случались приступы то отчаяния, то злости, то тоски. Несколько раз он будто терял сознание, вдруг проваливался на несколько секунд в оцепенение и не видел ничего перед собой. Потом стряхивал ступор и снова заставлял себя двигаться — разговаривать с остальными членами отряда, осматривать раны, делать несколько глотков воды, чтобы заглушить ноющее, словно больной зуб, ощущение голода.

Вечером, когда поле перед скалой окрасилось в красный цвет, он снова сидел на своем наблюдательном пункте. Мысленно разговаривал с Феликсом: «Ты молодец, правда можешь терпеть боль. Ты настоящий герой, поэтому фашисты так издеваются над тобой. Они злятся, что ничего не может тебя сломать, ты живешь им назло. В боли, грязи, тяжелых муках, но живешь. Пускай видят, что мы сильнее, и мы обязательно их победим». По лицу капитана текли слезы от боли и сочувствия к страданиям юноши. Вдруг обнаженное тело, которое уже несколько часов лежало, не подавая признаков жизни, зашевелилось. Феликс Левин с трудом, но смог подняться. Он был изможден, едва стоял, сотрясаясь от дрожи во всём теле. Кожа превратилась в огромную грязную рану с засохшей сукровицей. И всё же глаза его смотрели ясно, а голову юноша держал прямо. Со всех ног к беззащитному пленному бросились эсэсовцы; первым был офицер, который уже поднял в замахе руку для нового удара. Живучесть Левина разжигала в нем горячую ненависть.