Вытащила лопатку, подрезала дерн, немного подняла его: получился неплохой упор для винтовки. Все хорошо, только бы перестал этот противный дождь. На груди под телогрейкой нащупала сухие портянки. Брать их с собой — привычка еще с Белоруссии. Пошевелила пальцами ног. Ничего, теплые. А вот колени мерзнут. Туда и надо подложить портянки. Расстегнула брючный ремень, осторожно, стараясь не шуршать, просунула сложенную вдвое портянку в штанину, завернуло колено. То же сделала и на другой ноге. Застегнулась. И сразу стало теплее.
Лежит, прислушивается. Одна. Наташи совсем не слышно.
Переговариваться нельзя: могут засечь. Разные мысли приходят. Всплывают воспоминания. Однажды ночью ей довелось оказаться «в обществе» более двухсот гитлеровцев. Это в Белоруссии. Их тогда много выходило из «котла». Бродили группами по лесам, болотам. «Завоевателей» вылавливали, отправляли в лагеря для военнопленных. Одна из таких групп после короткого боя сложила оружие. Были уже сумерки. Конвоировать поздно, да и некому: солдаты, участвовавшие в схватке, ушли на выполнение другого задания. И тогда решили: освободить от стульев помещение сельского клуба и на ночь поместить в нем пленных.
Охранять поручили девушкам-снайперам. Немцы сидели на полу. Вставать им не разрешалось. А в середине с винтовкой — часовой. Одна. Три часа. До сих пор помнятся устремленные на нее взгляды. В одних — зло, в других — усмешка, в третьих — пустота, безразличие. Попробуй узнай, что у каждого на уме. Ведь рядом сидят. Дернут за ногу, выстрелить не успеешь, придушат и — в лес. Жутковато, но ничего, ночь простояли, утром всех пленных отконвоировали на пункт сбора.
Неожиданно сзади и чуть в стороне вспыхнула перестрелка.
Ударили автоматы, пулеметы. «Это же около наших траншей», — определила Дина. Заговорили крупнокалиберные с вражеской стороны. Им ответили наши. С тонким посвистом проносились над снайперами пули. И с той, и с другой стороны.
«Вот так же было, — вдруг вспомнилось Дине, — когда мы с Машей Коростылевой на нейтральной полосе полезли в гороховое поле. Хороший был горох, зеленый, вкусный. Увлеклись, забыли обо всем. И тут — пулеметная очередь, другая, десятая… Сначала фашисты, потом наши. Шпарят с обеих сторон. Хорошо, что была глубокая воронка.
Спрятались в ней и до вечера пролежали. А как стемнело — домой. Никому не сказали, а то бы влетело по первое число. Да и сами поняли: детские шалости до добра не доведут.
Вспыхнувшая перестрелка так же резко оборвалась. Продолжалась она не больше десяти минут. Что бы это могло значить? Во всяком случае, нужно быть настороже. Приникла к земле. Даже дышать старается тише. Лежит, прислушивается.
Чу! Будто трава сзади мокро зашуршала. Повернула голову. В пелене дождя и тьмы вроде мелькнули две тени.
0
0
