Князь поневоле. Большая война

Первая очередь пулемета ударила, когда до окопов оставалось меньше ста метров. Я видел, как двое наших взметнулись в неестественном прыжке и рухнули на землю. Остальные залегли, но не дрогнули. Старый капрал подал рукой сигнал — и из тумана вынырнули три фигуры с гранатами. Они бросились вперед с такой яростью, что пулемет замолчал, не успев развернуться.

Это стало сигналом. Со всех сторон заговорили наши пулеметы, прикрывая атаку. Легионеры поднялись в полный рост и с криком «Za svobodu!» бросились к окопам. Я видел, как Ярослав первым перепрыгнул бруствер, как его штык сверкнул в утреннем свете. Потом все смешалось в клубах дыма и криках.

Когда я с группой резерва добрался до окопов, бой уже перекинулся во вторую линию обороны. В траншеях лежали тела — наши и австрийские. Один молодой венгерский солдат, раненный в живот, смотрел на меня стеклянными глазами и что-то шептал на родном языке. Рядом стоял чех из нашего отряда — он дрожал всем телом, но не стрелял. Узнал ли он в этом умирающем земляка? Друга детства? Или просто понял, что перед ним такой же обманутый парень, как он сам?

Мы продвигались вперед, преодолевая одну позицию за другой. Легионеры дрались с ожесточением, которого я не видел даже у наших ветеранов. Они знали — пленных из их рядов не берут. Австрийцы тоже не церемонились — пойманного с оружием чеха или словака ждал немедленный расстрел.

К полудню мы выбили противника с основных позиций. Наши потери составили тридцать семь человек убитыми и около сотни ранеными — для такого боя цифры более чем приемлемые. Но когда я прошел по захваченным окопам, то увидел нечто, чего не ожидал.

В блиндаже штаба роты легионеры нашли ящик с письмами. Письмами на чешском, словацком, венгерском. Те самые солдаты, против которых они сегодня сражались, писали домой почти те же слова, что и они сами. Тоска по дому, надежда на скорый мир, ненависть к войне.

Я застал Ярослава сидящим на бруствере. В руках он держал фотографию — молодой парень в австрийской форме обнимал девушку. «Мой друг из Праги, — сказал он, не поднимая глаз. — Мы вместе учились. Он писал, что его перебросили в Италию…»

Вечером, когда пришло подкрепление и можно было отвести легионеров в тыл, никто не праздновал победу. Они сидели у костров, чистили оружие и молчали. Сегодня они прошли настоящее посвящение — убили своих. Не в переносном смысле, а в самом прямом. И теперь им предстояло жить с этим знанием.

Я стоял у командного шатра и смотрел на их силуэты. Они больше не были добровольцами. Они стали солдатами. А солдаты, в отличие от романтиков, знают страшную правду — свобода стоит дорого. Очень дорого. И зачастую платить приходится не своей кровью.