0
0Он развернулся и пошел навстречу преследователям, держа револьвер в каждой руке.
Я полез вверх по скользкой трубе, сжимая в зубах листок Бестужева. Где-то снизу раздались выстрелы — сначала одиночные, потом очередь. Потом тишина. Труба вывела меня в подсобку кухни. Я вывалился в груду мешков с мукой, едва не закричав от боли в плече. Через окно виднелось предрассветное небо. Где-то в городе били колокола — начиналось утреннее богослужение. Я развернул окровавленный листок.
«Фосген. Противоядие — раствор соды с…»
Дальше шли формулы, которые я не понимал. Но внизу, дрожащей рукой, Бестужев написал:
«Они выпустят газ 12 ноября. На участке 5-й армии. Спасите их…»
Я спрятал бумагу за пазуху и выбрался во двор. Надо было бежать. Быстро. Но госпиталь уже просыпался. В окнах зажигались огни. Где-то кричал часовой. Я сделал глубокий вдох и шагнул в тень высокой стены.
Поезд на Гродно шёл через ночь, и я не сомкнул глаз ни на минуту. В углу вагона третьего класса, где мне удалось занять место, пахло дешёвым табаком и потом. Окно было заклеено крест-накрест бумажными полосами — светомаскировка, хотя до линии фронта оставалось ещё триста вёрст. Я прижимал к груди потрёпанный полевой планшет, внутри которого лежал тот самый листок — исписанный дрожащей рукой умирающего поручика Бестужева.
Каждый раз, когда вагон встряхивало на стыках рельсов, рана в плече напоминала о себе тупой болью. Повязка, которую я сменил на рассвете в уборной станции, уже снова пропиталась кровью. Но это было ничто по сравнению с жжением в груди — я вез не просто предупреждение, я вез приговор для многих сотен бойцов, которые вскоре окажутся под атакой страшного оружия, которое легко может убить не сразу, но через день, час, неделю или даже года, нанеся тяжелейшие непоправимые травмы организму.
«12 ноября. Фосген. Участок 5-й армии.»
За окном проплывали тёмные силуэты деревень. Где-то вдалеке мерцали редкие огоньки — крестьяне, бодрствующие допоздна. Я вспомнил, как ещё месяц назад вёл свой «Тур» в атаку в Пруссии, как гусеницы давили немецкие проволочные заграждения, как солдаты бежали за броней, крича «ура!». А теперь…
— Ваши документы, господин офицер.
Передо мной стоял крепкий кондуктор в синеватой форме с протёртыми коленями и локтями, держа в руках керосиновый фонарь. Его глаза скользнули по моему помятому мундиру, задержались на бледном до мелового состояния лице, на перевязанном наскоро плече.
Я молча протянул бумаги. Пусть они были помятыми, но печать князя Сретенского производила на простых государственных людей неизгладимое впечатление. Мужчина с интересом принял их и начал смотреть, послюнявил палец и потёр княжескую печать, после чего вернул мне документы обратно, заёрзав на месте и сильно внезапно смутившись.
