Я знаю, что видел

Откладывать, пожалуй, дальше некуда.

– Лучше присядем, – говорю я, усаживаясь за кухонный стол.

Он слушает мой рассказ молча, нервно теребит край плетеной подставки. Как только я заканчиваю свою историю про Сквайра, того забулдыгу из парка, он встает, берет в руки два бокала и, не говоря ни слова, наливает в них по дюйму дорогого коньяка. Все так же молча протягивает один мне. После чего я рассказываю про квартиру 42Б. Описываю во всех подробностях. Что я видел, как душили женщину, но не мог пошевелиться, а затем сбежал. Как я выложил все полиции, и как всего за пару дней квартира полностью изменилась.

И тут я в нерешительности замедляюсь. В своей истории я приближаюсь к краю пропасти, нас затягивает в нее, голова начинает кружиться.

– Что? – наконец спрашивает он. – Ты потерял счет времени?

Ошарашенно гляжу на него.

– А что удивительного? – говорит он, кладя на стол подставку. – Ты был тогда не в лучшей форме, Ксандер. Помню, как впервые увидел тебя после, как бы сказать, твоего исчезновения. Когда это было – через год? Ты был похож на черт знает что. Представить не могу, что с тобой случилось.

– Я и правда не очень хорошо помню то время.

Чувствую, как моя голова наполняется жаром. Нервные окончания на лице шипят, как на сковородке, и вдруг, без предупреждения, я принимаюсь рыдать. Это как наводнение, которое мне не остановить. Зарываюсь лицом в ладони; я бессилен что-либо сделать, остается лишь смириться и прекратить сопротивление.

– Все хорошо, – успокаивает Себ; я чувствую, как он гладит меня по спине.

От этого прикосновения – первого за многие годы – мое сердце разрывается на части.

Выплакав все слезы, поднимаю глаза на Себа. Он все еще рядом, такой спокойный и невозмутимый. Снова садится на стул, ласково на меня смотрит.

– Себ, – бормочу я, вытирая лицо рукой. – Я ничего не помню. Даже те первые месяцы, совсем ничего.

Перебираю события тех лет, пытаюсь хоть что-то выцепить. День, когда я ушел. День, когда увидел Грейс на улице. Как она купила мне завтрак. Эти дни как галька, сглаженная многими годами моих терзаний из-за них. Они как археологические находки, сохранившиеся до наших дней осколки ушедшей эпохи. Даже хорошие воспоминания, как и все остальные, – лишь часть визуального образа, который я сам заново собрал и склеил. Мне больше не отличить правду от наложенных самим собой заплаток. Так, видимо, и работает память. Мы никогда не знаем, что именно есть правда. Мы знаем только то, что сами же и сплели, и нам не остается ничего другого, как верить в истинность таких воспоминаний, которые, в конечном счете, и определяют нас.

Но я ошибся. Я помню кое-что, кроме того дня в кафе. Боль прожектором выхватывает еще одно странное воспоминание. Ту ночь, когда я спал в вагоне поезда в Ватерлоо.