Дорога скорби

Они называют это "покататься". Покататься! Самое настоящее воровство. И Джонатан нисколько не раскаялся. Он бывает настоящим поросенком. Но с жеребцом... это ведь не он?

– Нет. Точно не он. – Я глотнул горячего чая и спросил:

– В окрестностях было известно, что вы держите своего замечательного жеребца на этом поле?

– Ева, которая смотрит за ним, ни о чем другом не говорит. Вся деревня знает. Вот почему сюда сбежалось столько народу. Половина деревни, да еще эти туристы. Да еще в такую рань.

– А ваши друзья? – предположил я.

– Все знали. Я купила его на торгах в октябре. Его родословная это мечта. Он поздний жеребенок – родился в конце апреля, а на следующей неделе должен был начать тренироваться. Ох, Господи!

– Мне очень жаль, – сказал я. Я заставил себя задать неизбежный вопрос:

– Кто из ваших друзей приезжал сюда, чтобы полюбоваться жеребцом?

Она не была тупицей.

– Ни один из приезжавших сюда не мог этого сделать! Как? Лорд и леди Декстер? Конечно, нет! Гордон и Джинни Квинт, и милый Эллис? Не будьте глупцом. Хотя я полагаю, – в ее голосе послышалось сомнение, – что они могли сказать о нем другим. Это не было тайной. После тех торгов любой мог узнать, что жеребец здесь.

– Конечно, – сказал я.

Мы допили чай и вернулись в гостиную. Племянник Джонатан неотрывно смотрел на меня, и, улучив момент, я, чтобы проверить свое впечатление, кивнул головой по направлению к двери и пошел на выход. И тут же он встал и пошел следом.

Я пересек холл и через остававшиеся открытыми двери вышел на стоянку.

– Сид Холли, – позвал он.

Я обернулся. Он стоял шагах в четырех, все еще не доверяя мне полностью. Его произношение и общий вид говорили о дорогих школах, деньгах и привилегиях. Рот и поведение говорили о неряшливости.

– Что такое важное ты знаешь? – спросил я.

– Эй! Послушайте! О чем вы говорите?

– Ты хотел мне что-то сказать, ведь так? – без нажима сказал я.

– Не знаю. Почему вы так подумали?

Я слишком часто видел это выражение, чтобы ошибаться. Он знал что-то, что должен был рассказать, и только его бунтарство заставляло его молчать так долго.

Я не стал взывать к лучшей стороне его натуры, поскольку не был уверен в ее существовании.

– Ты проснулся раньше, чем в четыре часа? – предположил я. Он бросил на меня свирепый взгляд, но промолчал.

– Ты что, терпеть не можешь помогать кому бы то ни было? Никто не уличит тебя в хорошем поведении. Скажи мне, что ты знаешь. Я дам о тебе такой плохой отзыв, какой захочешь. Твоя репутация останется при тебе.

– Она меня убьет, – сказал он. – Хуже – она выгонит меня из дома.

Он произнес несколько англосаксонских слов, чтобы произвести на меня впечатление своей взрослостью. Очень патетично. К сожалению.

– У нее такие дурацкие правила, – сказал он.