7
0Но Данилы уже не было на том месте, куда выстрелил военный…
Серьезная боль – она для всех разная.
Одни, ощутив ее приход, замирают, стараются съежиться, убаюкать ту боль в себе, лежать и не шевелиться, лишь бы утихла хоть немного…
Другие орут. Страшно, с матами, брызгами слюней, глуша ее в себе, потому что, когда раздираешь рот в крике, выплескиваешь с воплем всего себя – так легче. Отвлекается мозг на твой рев, забиваешь ты его звуковым ударом, и он, оглушенный, уже не так интенсивно терзает тебя сигналами о том, насколько у тебя все хреново…
Но есть и те, кто молчит.
Эти – самые страшные.
Им не только на свои мясо, кости и требуху наплевать, для них с жизнью расстаться – как кольчугу с себя скинуть – вещь, конечно, нужную, но тяжелую и изрядно надоевшую и своим весом, и бряцаньем звеньев, и жарким, провонявшим пoтом кожаным поддоспешником.
Для них боль – как плеть для злого, необъезженного коня. Лишь вспышку неконтролируемой ярости у таких людей можно болью вызвать. И тогда уже неважно для них, сколько пуль застряло в кишках, что простреленная левая рука повисла бесполезной плетью и что тело молит лишь об одном – лечь и не двигаться, и будь что будет.
Не для них это, свое тело слушаться или чужой воле подчиняться.
Не те это люди. Из другого теста слеплены.
И о том, что они способны в боевой ярости натворить, потом слагают легенды…
Силы уже почти оставили Данилу – слишком много в него свинца прилетело. Но даже не пуля здоровяка, вырвавшая из руки кусок мяса, заставила дружинника двигаться. Просто его взгляд, который уже застилала темная пелена, остановился на роже военного, а точнее – на его глумливой ухмылке.
И тогда Данилу словно приподняло что-то над серой травой Зоны. Потому что нет ничего страшнее умирать под такие вот улыбочки врага, заранее торжествующего победу над тем, кого еще не победил…
И откуда только силы взялись – непонятно. Но если взялись, то и незачем думать откуда. Главное – успеть, пока они не оставили израненное тело.
А успеть надо было много.
От второй пули Данила ушел, крутанувшись винтом прямо на колене и одновременно вскакивая на ноги. А дальше все было как во сне…
Спецназовцы даже не успели вновь вскинуть автоматы, как дружинник был уже рядом. И первым прилетело здоровяку – меч дружинника рассек его ухмылку, не успевшую сползти с лица, дальше, вглубь, через щеки, круша зубы и располовинивая язык, до шейных позвонков и сквозь них, навылет – и сразу же, не прерывая движения, по шее того, кто стоял рядом.
Удар был такой силы, что на траву упали одновременно полторы головы. Здоровяк, похоже, так и не понял, что произошло. Ухмылки на половине его лица больше не было, одной верхней губой особо не поухмыляешься, зато в глазах застыло недоумение.
