Украсть право первой ночи

Но её жизнь – там, за стенами. И хорошо бы с рыжим… хотя бы немножко. Недолго.

А чтобы навсегда остаться с рыжим? Невозможно. Как из камня и дерева не получится одно целое. Не стоит предаваться таким мечтам…

Шнурок с узлами лежал у Марисы под подушкой. День за днём не спеша проходили, похожие один на другой – без особых трудностей. Умения Марисы оценили, к её внешности привыкли, многих сестёр она узнала по именам и стала чувствовать себя свободно. Да, вот именно – всё было не так уж плохо. Только невозможность выйти за ворота угнетала всё сильнее. В течение всей прошлой жизни, живя у мельника, она могла иногда ходить на речку, в лес, да много куда! А теперь – неволя. Хорошо, что ненадолго.

Настоятельница, как и обещала, устроила несколько общих молитв за Марису, для исцеления её памяти. И после с ней подходили монахини, даже те, имен которых она не узнала или не смогла запомнить, чтобы пожелать исцеления и заверить, что они будут молиться о ней и дальше. Это волновало и трогало. И, должно быть, принесло плоды – сны стали сниться Марисе каждую ночь. Каждую ночь она, дрожа, просыпалась и садилась в постели, вспоминая, что снилось – море, разные замки, кареты, небольшие сцены из жизни – всякий раз она не помнила людей, которых видела во сне. Вот возчик привез бочки, он о чем-то говорит с ней, а она ему отвечает – но сон ушел, и она не помнит их разговора. Огонь в камине, множество дверей открываются одна за другой, колышутся бархатные портьеры, из большой шкатулки вынимают много маленьких, одну за другой, и ставят в ряд, и каждую можно открыть, она открывает их и закрывает, а потом строит из них башню на столе. Красивая маленькая шкатулка возле зеркала. Море… бирюзовые волны догоняют одна другую. Ветер. А потом дождь, он барабанит по крыше. Сильные руки держат её, несут куда-то, она прижимается лицом к рубашке и слышит запах, самых родной на свете…

Отец? Да, это он. Но она не видит ни лица мужчины, ни рук, ни рубашки, только помнит запах. А мама? Мама – тихий смех, какие-то слова, что-то качается, и тоже ни лица, ни голоса, ни платья. О том, что хорошо бы увидеть, как одеты родители, Мариса думала уже потом, проснувшись – ведь одежда могла многое подсказать, по крайней мере о том, какое положение они занимали в жизни. Но нет, самого интересного ей не позволялось увидеть. Их лица, голоса, их имена. Ну пожалуйста, Ясное Пламя, я прошу тебя!

Несколько дней подряд Крисс её будила, и когда Мариса просыпалась, её лицо было мокрым от слез.

– С тобой можно сойти с ума, – вздыхала Крисс. – Когда уже мы поспим?

А потом всё это постепенно прекратилось. Мариса сама вздохнула с облегчением – сны её измучили, так и не показав ничего по-настоящему стоящего.

Утром двенадцатого дня Марису позвали к настоятельнице.