2
0– Да я ничего не делала! Это Филя сказала, что он чертов педофил!
– Офелия? Вы что, были у него там, на даче, вдвоем? – спросила Катя.
– Да, я хотела встретиться… он так настаивал в чате, и я согласилась, а потом в последний момент струсила. И Филя сказала, что пойдет со мной. Он сначала там, на даче, слегка обалдел, а потом даже обрадовался, что мы вдвоем. Музыку включил, мы вина выпили. А затем он в такой раж вошел, возбудился, и… мы сразу оттуда сбежали. И я больше никогда… Павлик, я больше никогда так не стану делать… И тогда с ним тоже ничего не было.
– Где Офелия? – спросила Катя.
– Дома, у себя в комнате. Я хотела с ней поговорить, но она снова заперлась. Сказала, чтобы мы все оставили ее в покое.
Несколько оперативников остались в сторожке караулить задержанных. На Киселева пригрозили надеть наручники, но он затих.
Гущин и Катя побежали через сад к дому.
– Мы же все там обыскали, Федор Матвеевич, там никого.
– Мы не поднимались наверх.
Войти в этот темный пустой мертвый дом снова… Кате почудилось, что открывается не дверь входная, а плита могильного склепа.
С отчаянно колотящимся сердцем в груди она ринулась через холл к лестнице на второй этаж.
– Федор Матвеевич, скорее!
Грузный Гущин тяжело пыхтел, карабкаясь по ступенькам.
– Офелия! – крикнула Катя.
В мертвом доме не отозвалось даже эхо. Лишь тень мелькнула и пропала в большом зеркале на стене, будто кто-то оттуда из зазеркалья приблизился, прильнул к стеклу с той стороны, словно к киноэкрану, чтобы попытаться различить происходящее.
Как мечутся эти двое в душном узком коридоре, как пятно света от жалкого фонаря шарит по стенам, упираясь в закрытые двери и пустые углы.
– Офелия! – крикнула Катя.
Тихо, тихо… безмолвие, как петля, захлестнувшая горло, отчаяние, как кляп, забивший рот.
Гущин распахивал двери комнат. Пустые, нежилые, чисто убранные гостевые спальни. И вот комната с розовыми обоями, с кроватью, застланной розовым атласным покрывалом, с мягким ковром и плюшевым медведем на тумбочке у изголовья.
– Ее тут нет, неужели сбежала?
– Федор Матвеевич, я, конечно, могу ошибаться, но это комната Гертруды, – Катя вышла в коридор, попробовала открыть дверь комнаты напротив.
Тихо, тихо… что же вы так кричите…
Не шумите, вы ведь все еще там, в просмотровом кинозале, и проектор стрекочет как мертвая цикада, и это всего лишь кино, хроника событий, чужих смертей, чужих страстей, чужой жизни, которую кто-то запечатлел, создал.
Не в назидание, нет.
Разве можно чему-то научиться у смерти?
– Федор Матвеевич, придется дверь ломать!
Полковник Гущин надавил на дверь плечом. Та не поддавалась.
