3
0Это ведь где видано, чтоб приличная женщина да с пустым поясом ходила?
Следом Стася сняла запястья, почувствовав, как вернулась свобода к рукам.
— Возьмите… и платье могу. Тут тоже бусы нашиты…
— Да забирайте… все вот забирайте. Но вы проводите меня к… магу? И девочка, он девочку искал…
— Там, — махнули женщины одновременно и прислушались. — Идем… он проснулся.
— Злой. Ведьмак… отпусти его, ведьма, а то мы устали…
— Не лежит спокойно.
— Подглядывает! — это кикиморы произнесли все разом и с такой непередаваемой обидой, что Стася поняла: кто бы там в болотах ни прятался, он изрядно достал девушек.
И рубаху отправила следом, оставшись совершенно нагою, что вновь же почему-то казалось правильным. Как и то, что одежду её подхватили, ощупали и бросили в воду. Вот только утонуть ей не позволят. Там уже, на дне, вдалеке от глаз посторонних, вдоволь налюбуются и поделят все…
— Наверное, — обреченно сказала Стася. — Я все-таки сошла с ума… я сошла с ума, я сошла с ума… какая досада, однако.
А поверх темных мхов легла лунная дорожка.
— Иди, ведьма, — сказала кикимора, любуясь своим отражением в зеркальце. — Спеши… глядишь, и получится.
Правда, произнесено это было с некоторым сомнением.
А Стася ступила на дорожку.
Не полная, так, обглоданная с одного краю, желтая, что кусок сливочного масла. Низкая. Руку протяни и коснешься. На такую луну уходящую хорошо некоторые травы собирать.
Смолку-хлопушку. И нивяник, само собой. Незабудки, но только с погоста, напитанные памятью мертвых, годные…
…откуда у неё в голове этот бред?
Стася подняла руку, но та вновь гляделась обыкновенною. Почти. Светилась немного. Одна. И вторая тоже. И ноги. И кажется, сама Стася тоже светилась, то ли от лунной дорожки, то ли от ведьмовской силы, то ли… безумие, оно разным бывает.
С другой стороны, почему бы и нет?
Черный горб острова она увидела издали, кот завертелся, стекая с рук, плюхнулся на дорожку и бросился вперед.
Где-то далеко за болотом, за границею её, раздался протяжный звериный вой.
О том, как ведьмаками становятся
Добрая, сильная и упрямая девочка насмерть закидала утку хлебом.
Ежи не хотел умирать.
Он пытался дышать, но чужая сила, подобная ледяной воде, мешала. Она легла на грудь свинцовыми оковами, стянула так, что не пошевелиться-то и осталось ему одно — лежать, вперившись взглядом в потолок. В черный такой, грязный…
…а рядом лежал тот, другой, который дал слово.
Надо сделать вдох. Надо подняться. Не ради него, мертвецы, оказывается, тоже лгут, но ради девочки, дыхание которой опаляло Ежи. Вот ведь… и пол-то грязный, и холодный, еще простудится, а ей нельзя.
Свои ушли… все до капли. А ему, помнится, еще интересно было, каково это, когда маг себя до донышка вычерпывает, когда выгорает да перегорает.
