Искупление варвара

Я не хочу, чтобы она боялась моего члена или того факта, что он твердый. Я хочу заверить ее, что никогда не прикоснусь к ней, пока она не попросит об этом.

Но она лишь окидывает меня равнодушным взглядом.

Не такая уж странная просьба. Я подхожу к огню и ставлю мешок для кипячения воды, затем засыпаю листья, поглядывая при этом на нее. Она каким-то образом умудряется быть грязной и красивой одновременно, все еще покрытая запекшейся грязью. Я хочу сказать ей, чтобы она искупалась, позволила мне покормить ее. Но если она захочет сделать это первой, тогда мы это сделаем.

Я жду, пока вода закипит, а затем, когда чай готов, наливаю его в мамину чашку и протягиваю ей.

Она даже не смотрит на это.

— Внутри есть листья? — Когда я киваю, она продолжает. — Вытащи их пальцами. Быстро. Я не хочу, чтобы мой чай остыл. — Ее тон властный и неприятный, и я понимаю, что она подражает тому, как разговаривали с ней ее хозяева. Это то, с чем столкнулась моя хрупкая Эл-ли? Каждый день? Целые повороты времен года?

Мне… это не нравится. Задача несложная, но то, как она относится ко мне…

Я опускаю палец в чай, затем быстро вытаскиваю его обратно.

Горячий.

— Да, — говорит она. — Но сейчас я устала ждать. Я бы дала тебе шоковый ошейник за медлительность.

Я хмурюсь от ее слов.

— Вон там, — решает она, указывая на вход в пещеру. — Иди встань вон там и повернись ко мне спиной.

Я держу в руках чашку с чаем, хмуро глядя на нее сверху вниз.

— Электрошоковый ошейник, — повторяет она. — И так долго, как я этого захочу. У тебя нет права голоса. Ты — ботинок.

Этот ботинок начинает злиться. Я осторожно ставлю чай на стол, а затем несусь к выходу из пещеры, размахивая хвостом.

Я выхожу и встаю у входа, расставляя ноги и поворачиваясь к ней спиной.

Я скрещиваю руки на груди, пока проходят мгновения, и жду, что она что-нибудь скажет, продолжит эту глупую, раздражающую игру. Она молчит. Слишком тихо. Я выждал еще несколько мгновений, прежде чем снова заглянуть в пещеру.

Она в своих мехах, лежит спиной ко мне.

Мои ноздри раздуваются, а руки сжимаются в кулаки. Это не смешно. Это нелепо — заставлять меня стоять здесь голым и обращаться со мной как…

Это поражает меня так сильно, что я пошатываюсь, мои колени слабеют.

Вот так моя Эл-ли жила каждый день. Она показывает мне. Она показывает мне, как сильно ей было больно, как она была напугана. Какой беспомощной она была. Неудивительно, что она мне не доверяет. Неудивительно, что она покрывает себя грязью и ни с кем не разговаривает.

Я низко приседаю на корточки, моя голова опущена от стыда. Я купил ее. Я купил ее и всех остальных людей, как будто они были ботинками. Как будто они были ничем. Они не просили приходить сюда. Теперь я понимаю, почему Эл-ли сгорает от негодования.