Училка и хулиган

Не знаю даже, чем именно пахло от Виктора, но нюхала бы его всю жизнь.

— Не ерзай, — тихо выдохнул Игнатов прямо в ухо, и я тут же затихла. — Вспоминай.

С минуту честно шевелила извилинами и пыталась воскресить в памяти незнамо что.

— Вспомнила! — радостно воскликнула и попыталась выпутаться из его рук.

— Что вспомнила? — тихо поинтересовался Игнатов, и не подумав отпускать.

— Утюг не выключила! Нужно срочно на базу возвращаться!

— Не то вспомнила. Думай дальше.

И еще крепче прижал. Эх, Виктор! Разве можно так с живой девушкой? У меня же инфаркт так приключится от вашего аромата и тепла.

Сердито засопела, закрыла глаза и устроила голову по-удобнее на игнатовском плече.

Виктор сидел спокойно и расслабленно. Его грудь размеренно вздымалась и опадала от глубокого дыхания. Где-то в глубине, под ребрами, ровно и мощно билось сердце. В теплых объятиях было так уютно и безопасно, что почувствовала себя ребенком под надежной защитой взрослого. И постепенно начала погружаться в состояние, подобное трансу. Что-то неуловимо знакомое было во всем этом. Какие-то картины начали всплывать из глубин памяти перед мысленным взором. По-началу, размытые и расплывчатые, но с каждой секундой все более четкие и различимые. Калейдоскоп видений постепенно упорядочивался, замедлялся и выстраивался в понятный визуальный ряд.

Осень. Маленькая девочка в малиновой куртке идет по лесной тропинке и собирает разноцветные листья. Ей весело и интересно среди пестрых кустарников и деревьев.

На следующей картине девочка плачет. Она очень голодна и напугана. Беспокойно озирается по сторонам, пряча озябшие ладошки подмышками.

От вида последней картины я жалобно всхлипнула и впилась пальцами в предплечье Виктора. К этому моменту стало ясно, что девочка в моих видениях — это я.

Малышка, чуть живая, лежит под пожелтевшим ежевичным кустом на блестящих мокрых листьях. Одежда насквозь сырая, одного сапожка нет. Тело так одеревенело от холода, что почти потеряло чувствительность. Плакать и кричать ребенок уже не может, нет сил; и только тонкий писк, походящий на мяуканье новорожденного котенка, дает понять, что жизнь еще теплится в маленьком, измученном тельце.

Мое сознание как-будто перемещается в девочку и я ее вижу уже не со стороны. Я сама эта девочка и ощущаю всю ее боль, страх и отчаяние. Смотрю широко открытыми глазами в безжалостную синь холодного неба и не могу ничего поделать. Только стоны иногда срываются с пересохших, обветренных губ.

Сознание почти уплывает, когда в замерзшую щеку тычется собачий нос, а лицо обдает волна горячего воздуха.

— Собачка, — шепчу и устало закрываю глаза.

Сил бороться и цепляться за жизнь больше не осталось.