8
0
Гусынина совсем про меня забыла и сегодня я ей не нужен. Но, раз уж приехал, она просит отнести на почту посылку, обшитую белой тканью и подписанную химическим карандашом. Почта находится поблизости, и я иду туда.
В пустом помещении я наблюдаю, как скучная почтальонша снимает с электроплитки большую эмалированную кружку и зачерпывает из неё плоской деревянной палочкой растопленный сургуч. Она намазывает небольшие нашлёпки на швах посылки и тут же, пока сургуч не остыл и не схватился, прижимает к нему металлический штемпель на почерневшей деревянной ручке. Штемпель стоит в банке с водой, чтобы не прилипал к сургучу.
Почтальонша повторяет эту операцию снова и снова, методично нанося густой, пахучий, лоснящийся сургуч и оставляя на нём печати с номером почтового отделения.
Моя бабушка часто отправляла посылки нашим многочисленным родственникам и в детстве я постоянно сопровождал её в походах на почту. Этот запах и механическая предопределённость почтовых работниц навсегда врезались мне в память. Сейчас эти картинки из детства оживают, обретая плоть и реальность.
Отправив посылку, я возвращаюсь домой и у подъезда сталкиваюсь с Наташкой Рыбкиной.
– Привет, – говорит она. – А я к тебе. Наш план по алгебре летит в тартарары, тебе не кажется? Чтобы сделать намеченное, нам нужно ударно позаниматься сегодня.
– Знаешь, – говорит она, – такое ощущение, будто это нужно мне, а не тебе. У меня и так, скорее всего, пятёрка будет. А у тебя?
А меня это как-то не особо пока и волнует, если честно.
– Наташ, не дуйся. Давай позанимаемся, если у тебя, конечно, есть время.
Мы поднимаемся домой. Мне кажется, она немного взволнована. Не знаю, оставались ли мы с ней когда-нибудь наедине в квартире, думаю много раз, но тогда в этом теле находился кто-то другой. А вот на моей памяти это впервые.
Мы садимся за стол, чуть касаясь друг друга плечами и бёдрами. Рыбкина открывает учебник и долго молчит, глядя в книгу.
– Удивляюсь я тебе, Егор, – наконец произносит она. – То целоваться лезешь, а то пропадаешь целыми днями и вообще никакого внимания не обращаешь. Даже не позвонил ни разу.
– Я вот тебе тоже удивляюсь, Наташ, – говорю я поворачиваясь к ней. – Тебе вроде неприятно было. Ты же сама сказала, мол дурак, и больше не смей, или как ты там сказала-то.
– Про больше не смей я ничего не говорила. Только дураком назвала.
Она улыбается, продолжая глядеть в учебник, и её щёки чуть розовеют. От неё пахнет морозцем и ещё немного карамельками. Блин, это что же делается такое, как теперь выкручиваться даже не знаю…
– А ты хочешь? – спрашиваю я в надежде на категорическое нет.
– Дурак, – снова отвечает она и улыбка становится шире.
Наташка отрывает взгляд от формул и поворачивается ко мне.
