8
0– Блин, Танька, убила ты меня своими мыслями дурацкими. Вот зачем ты думать начала вообще? Твоё – это любовь и красота. Ну, иди хоть обниму тебя.
– Да понял я, понял, иди как брат обниму.
Она опасливо приближается и я её обнимаю.
– Эх, Танька ты Танька. Горе луковое. Кто он хоть такой-то?
– Нет, никакого его, – начинает вырываться она.
Но я её не выпускаю, прижимая к себе.
– Да ладно, мне-то не ври уже. Я же тебя насквозь вижу. Смотри, если он тебе надоест, сразу мне звони. А если вдруг обидит, тоже мне звони, я ему мозги вставлю на место.
– Ты… ты не обиделся? – спрашивает она тихонько.
– Мужчины не обижаются, а расстраиваются, – отвечаю я. – Так кто он такой?
– Новый врач у нас в отделении.
– Да, – выдыхает она и высвобождается из моих объятий.
– Ладно, Татьяна, я тебя извиняю, но знай, моё сердце навеки разбито, впрочем, ты в любой момент можешь ко мне вернуться. Запиши мой телефон.
Она смотрит на меня, не понимая, говорю я серьёзно или шучу.
– Прощай, Таня, – продолжаю я. – Наш роман был недолгим, но ярким. Он полыхнул оранжевым огнём твоей шевелюры.
Видя, что я не устраиваю драму и не впадаю в истерику она успокаивается и, чтобы искупить передо мной вину, ведёт меня в палату к отцу, договариваясь с дежурной сестрой.
Отец смотрит удивлённо и обрадованно.
– Привет, пап, – говорю я и сажусь на стул рядом с кроватью. – Ты как тут? Посещать тебя запрещено, вот пришлось просачиваться, как лазутчику.
– Жить буду. Врач говорит, не беда, даже не почувствую, что селезёнки нет. А мама как? Она переволновалась?
– Конечно. Хотела пойти со мной, но я не взял. Она бы засыпалась при переходе границы.
– Меня через недельку уже выпишут, ну и посещения скоро разрешат. Но это я не к тому, чтобы…
– Мама обязательно придёт. И я тоже. И я хотел сказать… спасибо тебе. Если бы ты его не заметил и не…
– Перестань, – перебивает он. – Незачем об этом говорить. Поверь.
Я сижу у него минут двадцать, но потом заглядывает медсестра и просит меня удалиться. Мы прощаемся и я иду домой.
Да, обломала меня Танька, но зато не придётся мучить маму ночными ожиданимями. Когда я возвращаюсь домой, часы показывают только начало двенадцатого. Она облегчённо вздыхает, и я подробно передаю ей наш разговор с отцом.
– Я, конечно, без твоего согласия ничего такого ему не говорил, но думаю, нужно его забрать домой. В казарму ему в таком состоянии точно нельзя.
Она ничего не отвечает, и я ложусь в постель. Раджа падает на полу у дивана и, тяжело вздохнув, опускает голову. Надо с ним завтра погулять подольше, думаю я и, опустив руку глажу по голове.
На следующий день я еду к тёте Любе. Лиды нигде не видно. Ну и действительно, не может же она каждый день здесь крутиться. Странная она, не боится, что я её спалю? Да, это особо ничего и не поменяет для неё.
