След лисицы на камнях

Худякова себе изобрела внутренне непротиворечивую систему духовного роста, подозреваю, от такой тоски и горя, из-за которых люди менее крепкие полезли бы в петлю. А ей в петлю нельзя по религиозным соображениям. Православие запрещает самоубийство.

– Да-да, страшный грех. Кстати, почему самоубийство хуже убийства, я забыл?

– После него нельзя раскаяться. Что-то мне подсказывает, что, если бы Бакшаеву убила Нина Иванова, она бы ее прикопала в лесочке и жила себе тихо, молилась бы за чужую грешную душу и за свою заодно.

– То есть, совесть бы ее не мучила?

– Свою совесть Худякова завязала бы в узел и концы прижгла, чтобы не разлохматились.

Она стойкая тетка. И очень непростая.

– На кладбище пойдем?

– Подожди… – Макар остановился, привстал на цыпочки, пытаясь заглянуть за забор соседнего дома.

– Может, за уши тебя поднять? – поинтересовался Бабкин, сочувственно рассматривая Илюшина с высоты своих почти двух метров.

– За уши не надо. Ты бабку видишь?

– Я все вижу. И бабку тоже.

– Значит, не показалось, – обрадовался Макар. – Пойдем-ка к ней заглянем. Только стучи без лишнего пыла, там все сооружение дышит на ладан.

Дом был темен, пахуч и грязен, он вызвал в воображении Сергея грибной суп с мухами. В слепой комнатушке, где два окна из трех были заколочены, со стен смотрели святые: строгие, черные, в тускло поблескивающих серебром окладах. Пол был усыпан крошками, на подоконнике плесневела горбушка, но светлый дух сушеных грибов был так силен, что перебивал вонь испорченной еды. Связки свисали с натянутых под потолком струн; Бабкину пришлось согнуться вдвое, чтобы не застрять, точно бык в ярме, в грибной петле.

Хозяйка, горбатая старуха с гусарскими усиками, двигалась на удивление бодро.

Под ее тапочками хрустели крошки. Первым делом она спросила, не из собеса ли пришли Сергей с Илюшиным, и узнав, что нет, гневно зашевелила ноздрями. Бабкин заподозрил, что их вот-вот прогонят, но Макар предъявил фотографию Веры Бакшаевой, выложив ее с таким видом, будто это был джокер, и старуха смягчилась.

– Да, Верка, – сказала она, рассмотрев карточку. – Ишь какая она здесь… Ну, молодые все красивые, если не хворают. Нашли вы ее, что ли? Или сочиняет Михалыч?

– Ищем, – сказал Макар.

– Капитолина Игнатьевна, у нее крестик на шее – видите?

Хозяйка потянулась за очками.

– Это их фамильный крест, бакшаевский. Дед Верке подарил, любил ее очень. Она как надела его, так больше и не снимала. Я почему помню: из школы выгоняли ее. Не потому что крест, а больно уж вещь в глаза бросается. Верка его навыпуск носила, хвасталась. Он у нее был навроде ожерелья или кулона, как сказать-то правильно… Украшение, одним словом. Она им семье в глаза тыкала, показывала, что уела их всех.