2
0Надежда провернула сделку втихомолку, никому ничего не рассказала и сидела на трех миллионах.
– Хорошая версия, – согласился Макар. – Только пока недоказуемая. Ты мне об этом сюрпризе говорил по телефону?
Сергей выудил из папки старую бумажную фотографию, которую ему удалось выпросить у Прониной.
Вере Бакшаевой на ней было не больше двадцати. Скорее, восемнадцать, и вспомнив паспортный снимок Веры, сделанный примерно в те же годы, Илюшин покачал головой: что же за бракодел ее фотографировал? Как получилось у него перевести эту бьющую через край жизнь в заурядное тусклое лицо?
Вера Бакшаева была исключительно хороша собой.
«Из-за такой женщины могли и всю деревню спалить», – подумал Макар.
Бабкин вывел на экран второй снимок. Ему хотелось добавить что-нибудь вроде «эх, что жизнь-то с людьми делает» или «годы никого не жалеют», но он справедливо опасался, что Макар не спустит ему с рук банальностей.
– М-да… Вот что жизнь с людьми делает, – сокрушенно сказал Илюшин. – Какая прискорбная метаморфоза.
– Из Золушки в тыкву, – пробубнил Бабкин за его спиной.
– А рядом с ней кто? Подруга?
– Да. Светлана Пронина. Нормальная тетка, и, похоже, единственный человек, что мог выносить Бакшаеву, не считая Возняка.
– Слушай, а я ведь знаю, кто ее снимал! – внезапно сказал Макар. – Фотограф Ильясов! Я уже видел одну его работу. Портретист он был, похоже, от бога…
– Что за одна работа?
– Худякова рассказывала мне о своей семье и показала карточку.
– Что-нибудь новое узнал?
– При пожаре девяносто первого года в сарае Бакшаевых находился человек. Он погиб.
– А звали-то его как, человека?
– Худякова, по-моему, пожалела, что проговорилась, и больше ничего вытянуть из нее не удалось. Я рассчитывал, что получится достать дело из архива. Позвонишь следователю? Тебе он охотнее пойдет навстречу, чем мне.
– Позвоню, – сказал Бабкин. – Только что-то мне слабо верится в успех этой затеи.
Он подошел к окну, потягиваясь на ходу: спина затекла после долгой езды. Сергей подышал на стекло и стоял, ждал, с детским удовольствием наблюдая, как тает мутное пятно и открывается скупой графичный пейзаж – избы, березы да грязная колея, жиденький перелесок и вороньем облюбованный старый тополь. Серость мышиная, полынная горечь. «Век бы так смотрел».
– Слушай, а кто все время стучит? – спохватился он.
– Печник приехал, возятся с утра вместе с хозяином, чинят дымоход.
