Конго Реквием

При упоминании о той ночи сознание вновь покидало ее.

– Я избавлю тебя от подробностей, – добавила она наконец. – Я сделала то, что следовало сделать…

Она протянула руку и принялась гладить череп Эрвана, словно паучиха с тихими лапками. Он не реагировал, будто ему перерезали нервы.

– А ребенок… – резко оборвал он, – как вам удалось?

Невозможно было заставить себя заменить «он» на «я».

– Это было не так уж сложно. После взбучки, которую устроил мне Морван, я переехала в Кисангани, в район Великих озер. Сейчас трудно себе представить, но тогда это был мирный город с широкими улицами и цветущими виллами.

Я увезла тебя с собой. Морван вернулся к своему расследованию и в конце концов арестовал Человека-гвоздя. Все успокоилось. Он женился на мне, и мы смогли объявить о твоем рождении, подтасовав даты. Не та волшебная сказка, о которой мечтают юные девушки, но я приспособилась.

Он попытался выпрямиться. Ломота в суставах напомнила ему, что физически он все еще существует, – в этих сумерках, загипнотизированный бесплотным голосом, он совершенно перестал ощущать свое тело.

– Прошу, не суди меня.

– Ты не в себе, Мэгги.

Речь не идет об осуждении или наказании. Ты просто убила мою мать!

– Это было другое время.

Он в свою очередь рассмеялся – и смех резал губы как бритва.

– Ты не понимаешь, что я хочу сказать, – вздохнула она, не глядя на него. – Я говорю о конкретном месте и времени. В Лонтано нас всех захватил смерч. Человек-гвоздь стал катализатором всего скрытого безумия. Африка, проклятие, нависшее над нашим кланом, деньги от рудников, жестокость, расизм…

Эрван сдался. Он был опустошен. Ни гнева и ни грана энергии, чтобы осудить Мэгги, изобличить или оправдать.

Перед отъездом в Африку он сказал отцу: «Срок давности – это для судей, не для людей». Он ошибся. Срок давности был высечен на скрижалях вселенной. Срок давности – это забвение. И дело не в памяти, а в теле: нет больше ни гормонов, ни адреналина, чтобы возмутиться.

– Почему ты теперь мне все рассказала? – спросил он, просто чтобы закончить. – Потому что папа так сделал? До самого конца решения принимает он?

Она молчала, опустив голову. Можно было подумать, что она плачет или собирается с мыслями. Эрван догадывался, что она скорее смеется над его наивностью.

– Сегодня, когда его больше нет, ничто больше не имеет смысла. Во всяком случае, я – я больше не имею смысла.

Когда он оказался у себя дома – белые стены, запах хлорки, пустой холодильник: его собственное представление о домашнем очаге, – он все еще не испытывал никаких чувств: он пребывал в том же состоянии, что и в аэропорту Лубумбаши. Невменяемый, оглушенный. В попытке вернуть хоть что-то способное его заинтересовать, он позвонил своей команде. Ничего нового.