2
0— Ты меня достал! — признаюсь честно и выдыхаю устало. — Что за игры? Скучно живется или что?
— Я серьезно, Роман, давай мы…
— Что ты сказала? — меняется в лице. Склоняется чуть ближе, нависая надо мной.
— Что? — осекаюсь на полуслове и замолкаю.
Понимаю, что сморозила не то. Точнее… назвала его вслух по имени. Это, в общем-то, случается крайне редко. Обычно я обращаюсь к нему исключительно по фамилии, зову «Птицыным», или нейтральным «ты».
— Тип на приоре, это кто? — обескураживает он меня своим вопросом вдруг. Мне итак дышать тяжело в его присутствии, а тут такое…
— Ты за мной опять следил, что ли? — спрашиваю, широко распахивая глаза.
— Вот еще! Конечно нет! — ставит руки на подоконник, по обе стороны от меня.
Его близость заставляет алеющим костром вспыхнуть мои щеки. Хочу отойти, но он возвращает меня на место, коснувшись правой рукой плеча.
— Просто видел тебя с ним. Снова. Еще раз задам свой вопрос: кто этот гопник, Лисицына?
— Никакой Илья не гопник! — начинаю злиться. И да, меня напрягают его пальцы, которые все еще стискивают плечо.
— Илья значит, — смотрит на меня задумчиво, и от этого колючего, пробирающего до самых костей взгляда — мороз ползет по коже, и мелкие волоски на теле встают дыбом. — Этот Илья, — будто выплевывает его имя, — Он тебе кто? М?
— Не твое дело! — дергаю плечом. — Отпусти!
— А — ле — на, — едва заметно качает головой.
Не отпустит. Его ладони вдруг ложатся на мою шею. Начинаю паниковать. Мне вообще не нравится то, что происходит.
— Ты… с ним? — гладит большим пальцем правой руки мое горло, и я нервно сглатываю.
— Да, — отвечаю испуганно, надеясь, что это на него подействует. Потому что глаза его сейчас будто пьяные.
— Ну это ненадолго, — говорит мне почти в самые губы.
Судорожно вдыхаю, боясь от сковавшего внутренности страха даже пошевелиться.
— Лисицына, ты где? — голос Пельш разносится по пустому актовому залу и выводит меня из состояния оцепенения практически мгновенно.
Слышу его раздосадованный, тихий мат. Резко поворачиваю голову вправо и цепляюсь за его руку в попытке оторвать ее от своей шеи.
— Отпусти, идиот! — тревожно молю я, сжимая пальцами ткань идеально выглаженной рубашки.
— Так что там завтра, м? — продолжает удерживать меня на месте, а мое сердце, которое итак до этого неистово трепыхалось под ребрами, готово выпрыгнуть из груди.
— Ничего такого важного, отпусти, она же идет прямо сюда! — прошу беспомощно.
— Раз неважно, значит увидимся на математике, — веселится он.
А шаги Элеоноры тем временем все ближе. Хорошо, хоть елка стоит в самом конце зала, и нас за ней с точностью до ста процентов не видно.
— Куда подевалась… — недоумевает Пельш и чем-то шуршит.
— Не могу я прийти, — шиплю тихо.
