Самоцветные горы

Красавица Ёль лежала в берегах, словно драгоценное отражение неба. Её сапфирную синеву постепенно затягивала мутно-белёсая пелена. В юго-западной стороне горизонта уже не первый день почти неподвижно стояла ровная стена облаков; сегодня с утра эти облака взялись вдруг набухать, темнея и разрастаясь, и в дыхании ветра начал чувствоваться тот особый острый холод, что предвещает появление снега.

– Буря идёт, – сказала Заюшка.

Они с Оленюшкой несли детей. Псы трусили по пятам, навьюченные поклажей.

– Может, следы заметёт? – понадеялась Эрминтар.

Выросшая на острове посреди моря, она ничего не смыслила в лесной жизни.

– Обязательно заметёт, – сказал ей Шаршава.

Он-то знал, легко ли сбить со следа натасканную ищейку. Тем более такую, какими были «гуртовщики пленных», поколениями охотившиеся на людей. Ещё он, как любой венн, знал травы, отшибающие нюх у собак. Но эти травы нужно было ещё разыскать, собрать, приготовить, на что никто не намерен был давать им время… да и какая сила в них сейчас, в травах, когда всё засыпает, всё готовится под снег уходить?..

Что ж, у него был за поясом добрый дроворубный топор. И в правой руке ещё оставалось достаточно силы. Сразу его не повалят. И, может, хоть кто-то из девок успеет-таки добежать до кулижек. Детей донести…

Тучи разворачивались огромными крыльями. Шаршава оглянулся с вершины холма, и ему померещились в них, очень далеко, мертвенные отсветы молний. Там, на юге, упираясь белой макушкой в самые что ни есть небесные своды, стояла грозовая «наковальня» – только превосходившая всё, что Шаршава до сих пор видел. Тем не менее в воздухе пахло по-прежнему снегом, а не дождём.

Край туч подобрался к солнцу, висевшему по-осеннему низко, и река Ёль обратилась в свинец. Угасли и все прочие краски: надвигалась первая в череде предзимних непогод, после которых от роскошных лесных нарядов останутся одни голые прутья. Ветер стал ощутимо порывистым. Потом на траву начали ложиться густые липкие хлопья. Кузнец вновь обернулся и увидел, что холмы на дальнем берегу Челны сделались едва различимы.

Резче прежнего дохнул ветер и принёс голоса своры, выпущенной по следу.

– Ох… ох-ох-ох… ох… ох-ох-ох… – неторопливо и грозно выводили самые низкие.

– Ах, а-ах! Ах, а-ах! – с кровожадной уверенностью вторили более высокие.

– Иииии-уууууу!!! – тянули самые пронзительные.

Всё вместе складывалось в хор, поистине жуткий и потрясающий. В нём не было слов, но беглецам они и не требовались – и так прекрасно понимали, о чём поют.

Это была древняя, как само время, Песнь Ночи… Песнь длинных клыков и железных челюстей, мозжащих живое. Никому в здравом уме не хотелось бы услышать её у себя за спиной. Шаршава вздрогнул и побежал, и одновременно с ним побежали храбрые девки.