6
0В наушниках хрипело:
— …борт 85013! Плохая слышимость, помехи, повторите!
— Иду на высоте девять шестьсот. На борту все спокойно. Какая обстановка в Адлере?
— Вас ожидают, все наземные службы предупреждены. Экипаж… (хрип)… экипаж готов, заправщик… Как поняли?
— Понял, понял, — сказал командир корабля.
Успокоенный Гонтарь вернулся в салон. Велел Фриновскому:
— Давай, Олежек, подкрепимся. Разливай. И гостю нашему.
— Вообще-то я сыт, — отказался было Русанов.
— Нет уж, Виктор Иванович, — Гонтарь сам налил в стакан коньяка. — Меня на мякине не проведешь. Знаем мы эти чекистские приемы: подсыпанное снотворное, легкий и приятный сон преступников… Ха-ха! Вы все пьете и едите первым.
— Первым так первым, — усмехнулся Русанов.
Виктор Иванович пил и ел, а трое преступников с интересом наблюдали за ним.
— Ты коньяку-то и нам оставь, подполковник, — не выдержал Басалаев и отнял бутылку.
Закусили и выпили все плотно, от провизии в корзинке мало что осталось.
Насытившись, с раскрасневшимися щеками и багровой лысиной, Гонтарь, отвалившись в кресле, поигрывал пистолетом, разглагольствовал:
— Я, конечно, понимал, Русанов, что вы у меня на хвосте. Нетрудно было предположить, что нашим делом интересуется госбезопасность. Вы — народ любознательный, во все щели нос суете. Милиция себя ведет поскромнее. Или вообще молчит.
— Это вы на Воловода намекаете? — спросил Русанов.
Гонтарь сделал вид, что не знает никакого Воловода или не расслышал своего пленника. Во всяком случае, на вопрос Виктора Ивановича не ответил, продолжал:
— Продала, значит, меня Долматова, продала. Ну ладно, ей это зачтется при случае. Мы вас, Русанов, возможно, на нее я поменяем. Она мне нужна. Я хочу в ее карие глазки глянуть, очень хочу! Спросить: что ж ты, милая, а? Законов не знаешь?
— Да, законы у вас волчьи, — сказал Русанов.
— Чья бы уж корова мычала, — Гонтарь недобро глянул на чекиста. — Читали мы про тридцать седьмой год, знаем.
— За тридцать седьмой год я не отвечаю, Гонтарь. Меня в то время и на свете не было.
— Для меня это не имеет значения, подполковник, Раз ты пришел служить в свою Чека, значит, ты еще до рождения был чекистом. Ты с молоком матери всосал ее идеологию. И воспитывался на классовой ненависти к таким, как мы, — честным бизнесменам.
— Ну, какой вы честный, покажет суд.
Гонтарь озлобился, тут же свернул кукиш, сунул его под нос Виктору Ивановичу.
— Bo! Видел, Русанов?! И суду вашему, советскому, и госбезопасности! Несколько часов — и мы расстанемся навсегда. Не так я, конечно, хотел уехать — по-тихому. Но ничего, прорвемся. Государству эти бабенки, что у нас за спиной, дороги, условия наши ради них Советское правительство выполнит. А мы ничего такого, кстати, и не требуем. Якшиянц вон и валюту затребовал, и наркотики.
