Вторая попытка (СИ)

Тряхнул головой, с горечью воскликнул, словно «расписавшись» в собственном бессилии:

— К черту Энквиста, он с Небогатовым два сапога пара. Погибшего Шеина со «Светланы» над крейсерами надо было ставить, пусть и каперанг чином, да характер сволочной. Но справился бы, показал себя в бою, и не бежал из пролива, бросив броненосцы. Да и «рюриковичи» нужно было из Владивостока к Камрани заблаговременно вызвать, жаль, что «Богатырю» днище распороли. Но и без него «Россия» с «Громобоем» мою эскадру бы изрядно усилили, надо было только точку рандеву назначить. Нужно…

Зиновий Петрович чуть не всхлипнул, вот уже несколько лет тягостно переживая свою ошибку, что не настоял тогда, не потребовал. Ведь он отправил телеграмму, настоятельно ходатайствую на посылке еще одного подкрепления, но тут приход отряда Небогатова, да постоянные проволочки, а потом получил уже третий, категорический приказ от императора.

— Овладеть морем! Как же, отсюда виднее, как это сделать…

В последних словах прорвалась явственная горечь — даже сейчас, после революции, когда престиж монархии у подданных значительно упал, адмирал продолжал относиться к императорской власти очень почтительно, с той же верностью, проверенной долгими годами службы. Но сейчас накопившиеся обиды и на самодержца перехлестнули, «чаша» переполнилась. Именно царь гнал его в самоубийственное сражение, которого он сам категорически не желал, прекрасно понимая, чем может закончиться для его 2-й Тихоокеанской эскадры схватка в Цусимском проливе.

— Нет, все равно бы нас побили, будь даже Чухнин с двумя черноморскими броненосцами и Иессен с парочкой своих владивостокских крейсеров. Пусть не разгром, половину кораблей все же привел бы, но не больше. Стреляли из рук вон плохо, в команды набрали много всякого отребья, штрафованных уйма. «Иртыш» уголь и сапоги привез вместо боеприпасов…

Ярость неожиданно вскипела с неимоверной мощью, настолько велика была его злость на все произошедшее. Зиновий Петрович схватился за грудь, чувствуя, как сердце перестает биться. Сознание стало угасать, в глазах воцарилась темнота, словно кто-то выключил свет в кабинете. Ноги ослабли и перестали держать тело, и опальный адмирал навзничь, словно сраженный осколком, упал на пол, не почувствовав боли, но осознав затухающим разумом, что за ним пришла сама смерть…

— Что это было, что… Я ведь умер…

Глаза слепило ярким солнечным светом, которого просто не могло быть промозглым зимним днем.